И вот, Котёночкин решил эти земли распахать под кукурузу, всё равно ведь заставят засеивать неоправданно обширными площадями. Трактор пошёл, на одном из холмиков грунт просел, и машина чуть не исполнила па-де-де. Пришлось вторым трактором вытаскивать. Оказалось, не холм, а курганчик, просто очень мелкий, почти равнинный. Но где земля провалилась, обнаружилась общая могила. Деревянные балки прогнили, под весом трактора рухнули вниз. Работы остановили, связались с Краснодаром и Ростовом. Вроде мелочь, но там как раз оказался Вайцеховский, читал курс лекций. Назвал всех варварами и дебилами, позвонил в Москву, добился запрета на проведение любых работ, пригрозился через месяц сам заглянуть по дороге на раскопки Керченского некрополя.
Поганель сказал – Поганель сделал. Стоял посреди площади собственной персоной.
- И вообще, есть у вас холодный квас или нет? – с нажимом спросил он.
- И квас есть, и шашлычок, и коньячок, - ответил Панас Дмитрич. – Вы, наверное, не завтракали толком.
И он указал рукой на колхозную столовую с вывеской «Рустави».
- У нас повар – грузин, - объяснил он.
- Да хоть армянин, - пожал плечами Вайцеховский. – А вот то, что вы с утра пораньше коньяком балуетесь, вполне характеризует методы вашей работы. Удивительно, как вы трактор целиком в скифскую могилу не уронили.
Панас Дмитриевич коньяка не пил совсем, и тем самым трактором тоже не управлял, но дискутировать со светилом науки не собирался.
В это время через борт кузова непринуждённо перебралась фигура в белом, в несколько ловких движений спрыгнула сначала на колесо, а с него на землю. Белый хлопковый костюм по фигуре, парусиновые тапочки и белая кепка. На светлом фоне ярко выделялось загорелое лицо и пышные каштановые волосы. Лицо, кстати, улыбалось.
- Анастасия Романовна, - строго обратился к ней Вайцеховский, - наконец-то! Я уж думал, вы там ночевать собрались. Нам тут коньяк предлагают, вы что думаете на этот счёт? Есть у вас своё мнение или нет?
Панас Дмитриевич удивился, хоть и постарался своё удивление скрыть. В его оси жизненных координат было не совсем нормальным, когда девушка едет всю дорогу в кузове грузовика, пока здоровый мужик прохлаждается в кабине. Но у археологов, видимо, всё устроено несколько иначе.
- Конечно есть, Аркадий Евграфович, - мелодичным голосом ответила девушка. – Коньяк я не буду, а вот от яичницы не откажусь и от стакана кваса тоже. Доехала хорошо, если вам вдруг любопытно.
Вайцеховскому было всё равно, а вот Панас Дмитриевич порадовался за девушку. Он поймал себя на мысли, что невольно залюбовался ей, что она была по-настоящему красива, и красота её подкреплялась какой-то внутренней силой, харизмой, и судя по всему, она вполне нашла подход к профессору и его снобизм и зазнайство нисколько не угнетали её.
- Анастасия, - представилась она, протянув руку.
Котёночкин ответил на рукопожатие и подумал, было бы уместным поцеловать ее? Руку, разумеется. Решил, что нет.
- Наш багаж пока не разгружайте, - бросил через плечо шоферу Вайцеховский, направляясь к столовой, - мы отсюда сразу к курганам, там и разобьём лагерь.
Шофёр, судя по его виду, ничего разгружать и не собирался. Более того, ещё в аэровокзале его смутила бесцеремонность профессора, уверенного, что заимел себе личного раба с колесницей, и, если бы не девушка, которая сама тащила все вещи, и которой шофёр с радостью помог, профессор столкнулся бы с жестокой реальностью этого мира, а ведь его наверняка давно не посылали в задницу.
- Ну, вы идёте? – поинтересовался Вайцеховский у опешившего на секунду Котёночкина и почти счастливо осматривавшейся по сторонам Анастасии.
В столовой всем подали отличные, вкусные блюда, шашлык, салат из свежих овощей, закуски и отменный ледяной квас. И только профессору Вайцеховскому достался «какой-то отвратительный кусок, шея такая, будто свинья всю жизнь под оглоблей ходила», в салате «огурцы горькие, что это за сорт такой, «Краснодарский несъедобный»?», и «ну хоть квас нормальный, только кислючий, но зато холодненький».
Вайцеховский поделился планами закончить всё в три-четыре дня – «больше он тут не выдержит», и Панас Дмитрич с удовлетворением подумал, что это взаимно. Ситуацию сглаживала Анастасия Романовна, по всей видимости выработавшая иммунитет к токсичности профессора, и вообще выглядевшая настоящим живым человеком, оптимисткой, комсомолкой и просто сногсшибательной молодой женщиной. Даже Котёночкин внутренне почувствовал себя моложе.