Спасайся сам! Ты ещё можешь выжить. Брось её.
Сил на то, чтоб куда-то плыть, даже одному, не было. Единственным, что можно попытаться сделать, было высвободиться из холодных объятий. Нужно принимать решение, возможно, последнее в жизни.
«Я не могу её бросить. Не могу. Не могу. Не могу!»
Выбор сделан. Страх уходит. Приходит лёгкость.
Мама, наверное, расстроится.
Он сдаётся на милость реки, которая обнимает его не в пример нежнее Насти, и несёт куда-то вперёд и вниз, вперёд и вниз…
Стопы ударяются о камень, большой валун.
«Да и чёрт с ним» - говорит внутренний голос, мягкий, обволакивающий, комфортный.
«Значит, достигли дна. Значит, неглубоко. Значит, берег рядом. Оттолкнись!» - этот, другой голос, настойчивее, злее.
Ваня не собирается, но ноги сами толкаются, вступая в прямое неподчинение голове, допуская нарушение нейронно-мышечной субординации. Он делает движение, ещё одно.
И его подхватывают чьи-то длинные и сильные руки. Вытягивают наверх, он подчиняется.
Их вытащил Генка. Вообще, все пацаны бросились в воду, разошлись цепью, пытаясь найти «утопленников». Ваня действительно почти доплыл до берега.
И теперь он лежал на траве, выблёвывая из себя тухлую речную воду, ошмётки еды и остатки беззаботного детства.
- Как она?
Ваня поднялся, как только смог. Настя лежала на боку, над ней колдовал Генка, вода выходила из неё, как из фонтана у краевого драмтеатра, который Ване довелось увидеть однажды.
- Не дышит… - произнёс Генка.
Ваня оттолкнул его, прильнул губами к губам, делая искусственное дыхание. Поднялся, надавил на грудь – пошла новая порция воды. Снова искусственное дыхание. Её губы были холодными. Он в исступлении повторял попеременно снова и снова. И когда в очередной раз прильнул к её губам, она открыла глаза.
- Дурак… - одними губами, так тихо, насколько это было возможно.
Это была лучшая благодарность. Ваня откинулся, растянувшись на траве, подставив лицо летящим с неба каплям дождя.
Это было десять лет назад.
Следующие четыре года их не называли иначе, чем жених и невеста. Настя принимала, как должное, Ваня часто дрался по этому поводу с пацанами, хотя в душе был горд. Всё было само собой разумеющимся, с ней сердце замирало, без неё щемило. Потом она его поцеловала. Потом наступила пора новых дорог.
- Я буду тебе писать, - просто сказала Настя. Они сидели на том же берегу реки, что и четыре года назад.
- Ты можешь и не уезжать, - так же буднично произнёс Иван.
- Не могу. – Настя отвернулась. – Я давно для себя решила, буду археологом, поступлю в МГУ, родители поддерживают, ты бы видел маму. Отец тоже сказал, что все правильно, нужно следовать за мечтой.
Ивану многое хотелось сказать, это многое копилось в нём, варилось все эти годы, выпирало наружу, но он крепко сжимал челюсти, боясь выпустить хотя бы слово. Скажи он, Настя могла бы остаться.
- Но ведь может быть так, что, следуя за одной мечтой, ты оставляешь другую? – спросил он.
- Да, так обычно и бывает, - ответила Настя. Что это на её щеке, кажется, слеза?
Небо затянуто тучами, ночь темна. Сорвались первые робкие капли.
Больше они не произнесли ни слова. Иван завёл мотоцикл, Настя села сзади, прижавшись к нему, крепко обняв. Он не включил фару.
Они ехали в полной темноте, куда, одному Богу известно. Он знал каждый метр этой дороги, она ему полностью доверяла. Двое, как одно целое.
Иван подумал, что, если разогнаться посильнее и закрыть глаза, они могли бы остаться вместе навсегда.
А потом наступило утро.
Порой слова не нужны, ведь их надо кропотливо подбирать, чтоб описать всю прелесть мгновения, искать определения, синонимы, аллегории, точно охарактеризовать видимые и невидимые энергии, чувства, эмоции. И если всё сделать правильно, выйдут волшебные стихи.
Иван не был поэтом. Он просто чувствовал окружающий мир, окружающий миг, он просто был счастлив.
Июльская жара, курган, профессор, жаворонки, пшеница, всё это было не здесь, где-то далеко за пределами его мира. Весь его мир был в её глазах, и эти глаза улыбались.
- Ты совсем не изменилась.
- А ты отрастил смешные усы.
- Я смотрю, вы уже знакомы, - буркнул профессор Вайцеховский.
Глава 9
- Тысяча девятьсот пятьдесят восьмой?! – воскликнул Витяй. Он стоял перед доской почёта на центральной площади рядом с усадьбой правления колхоза. Бегло пробежавшись по улыбающимся на фото лицам, мгновенно выхватил среди передовиков физиономию «деда», но гораздо больше поразила его временная принадлежность эпохи.