Дед был персоной нон грата в семье, и табу налагалось на любой вопрос о нём. Витяй не видел ни его, ни бабушку - её дед пережил на добрых шестьдесят лет. Бабушки не стало почти сразу, как родилась мама, а дед в её воспитании не участвовал. Его звали Иван Никаноров, но в семье его называли в лучшем случае «этот хер». Витяй пытался разобраться в этой истории, но мать замыкалась, как только речь заходила о нём, а иногда и выходила из себя, и тогда ему незаслуженно доставалось. Всё, что он понял, это то, что бабушка утонула, когда маме не было и года, а воспитывали её тетка с мужем, прижимистые на деньги и любовь люди.
Бабушку он знал по единственной фотографии, где она в сарафане в горошек, молодая и счастливая, смотрит куда-то вдаль, в светлое будущее, с которым в итоге разминулась. Деда он не знал вовсе, как если бы его никогда не существовало. И вот этот таинственный старик вернулся в жизнь Витяя на страницах завещания. Удивительно, но будучи наследником, он даже не знал, где дед похоронен. И не так, чтоб очень хотел исправить этот пробел.
Здесь делать было больше нечего, и Витяй, скрипя половицами, направился к выходу. По иронии судьбы про живого деда он не знал ничего, но стоило тому умереть, как его образ начал складываться в сознании внука. Впрочем, в современном обществе такое встречается сплошь и рядом.
В свете телефонного фонарика ему привиделся какой-то блеск меж половиц, и Витяй присел посмотреть. Это была настоящая монета, закатившаяся в щель очевидно давным-давно. Витяй попробовал поддеть её чем-нибудь, но задача оказалась не из лёгких. Оглядевшись по сторонам, он увидел совершенно кстати притулившуюся у стены лопату.
Пришлось выломать половицу, но дом его – что хочет, то и делает.
Выудив монету, Витяй внимательно осмотрел её. Та оказалась явно старой, и не очень круглой. Она, пожалуй, могла оказаться даже царской, а оттого весьма ценной. Дед, столько прожив, вполне мог разжиться ценностями, так что перед продажей, например, на обратном пути, можно поковыряться здесь самостоятельно. А в том, что он хочет побыстрее расстаться с этой недвижимостью, Витяй уже не сомневался. Представил радость Марьяны, когда он сообщит ей эту новость, и улыбнулся.
В это время за спиной раздался какой-то звук. Скрип неровно подогнанной половицы, на которую чуть надавишь ногой, и она противно поёт не в лад. Протяжный, раздражающий, холодящий душу. Витяй замер, прислушиваясь. Сейчас бы самое время обернуться, но тело будто парализовало. И шея какая-то не гибкая, не своя. Как если б голову насадить на кол, и вертеть ей только вместе с туловищем, а иначе – никак. В хате стало нестерпимо холодно, разом, почти мгновенно. Словно не лето на дворе, а зимняя стужа, и кто-то распахнул за спиной Витяя окно, точь-в-точь, как под тем деревом у дороги.
Собрав волю в кулак, он хотел издать пренебрежительный смешок или бросить в темноту саркастическое «Да похер!», но слова натурально застряли в горле, хоть лезь за ними рукой. Перед глазами всплыло заключение патологоанатома с формулировкой «Асфиксия. Подавился словами».
Витяй затылком чуял чьё-то присутствие. В детстве его несколько лет до жути пугал сон, в котором он бежит меж каких-то гаражей и сараев по узкой гравийной дорожке вперёд, где виднеются старые кирпичные пятиэтажки и даже видны окна его квартиры и балкон с развешенным бельём. Но не может сделать и шагу в резко сгустившемся пространстве, а за его спиной стремительно покрывает разделяющее их расстояние курица с головой уродливой древней старухи. Витяй пытается преодолеть вязкость сжавшегося воздуха, но все его усилия тщетны, бежит, не двигаясь с места, кричит, когда обжигающий язык старухи касается его ног, и просыпается. Зачастую обмочившись. Этот сон снился ему на протяжении пяти или шести лет, а потом вдруг перестал. Витяй даже успел позабыть его, а сейчас совершенно некстати вспомнил.
Половица скрипнула вновь, жалобно, протяжно, словно чья-то нога перекатилась с пятки на носок.
А потом долгий, тяжёлый выдох.
Витяй погрузился в ту степень испуга, когда не стыдно и сейчас обмочиться, если это позволит спастись. В руках была лопата, тупая, как участница телешоу про модниц, и такая же бесполезная в ближнем бою с потусторонними силами.
Теперь дыхание было не только слышным, но и осязаемым. Каждый волосок на затылке стал радаром, приёмной частью антенны. Витяй зажмурился что есть сил.
- Да ну в жопу! – произнес он, выронив лопату, и бегом выскочил из хаты в непроглядную ночь.