«Пересядь с иглы мужского одобрения на мужское лицо» - вспомнился отчего-то Витяю рекламный слоган времён, когда бродячий призрак коммунизма уступил своё место в Европе призраку феминизма.
Муха елозила лапами по усам Ильича, и Витяю явственно представилось, до чего же надоедливой казалась эта летающая тварь самому Ленину, и наверняка он, если бы мог, сдул бы её к чертям собачьим, но его губы оставались плотно сжаты в дружелюбной улыбке.
Губы.
Что-то не давало покоя Витяю во всей этой ситуации. Кроме нависшей угрозы смерти, разумеется. Что-то, касающееся губ, как будто в этом могла быть разгадка.
Дождь за окнами и не думал заканчиваться, оттого в зале стоял полумрак, не сильно отличающийся от ночной темноты, разве что скоро он определенно наполнится людьми – столько ещё необходимо успеть при подготовке к торжественному пленуму, именно так называл собрание свеженазначенный заведующим дворцом Кузьмич.
Губы. Что с губами? Ильич не скажет – выяснили.
Точно!
Витяй возликовал от собственной догадки. Ведь всё так просто и лежит на поверхности. Шпала начал слушаться Анастасию после того, как она его поцеловала. Это важно, но ещё важнее то, что после этого Шпала мог коммуницировать с Витяем. На практике этого выяснить не удалось в связи с преждевременной кончиной Антоши, но Витяй чувствовал, что ведьма не врала, когда говорила об этом. Значит, нужно найти, кого ещё она целовала. Дед Иван тактично уклонился от поцелуйной церемонии, по крайней мере в те моменты, которые наблюдал Витяй. Девушки в бане? Вряд ли, Витяй бы запомнил такое. Друг Ивана Генка? Тоже нет.
Следователь Спирин! Как он мог забыть? Нет, они не целовались, но Спирин делал ей искусственное дыхание, когда ведьма изобразила обморок в саду. Витяй не был уверен, соблюдены ли были все ритуалы, и работает ли это, если инициатором контакта была не она, но это хотя бы зацепка, хоть какой-то план действий. Теперь нужно найти следователя. Спирин казался Витяю почти идеальным кандидатом на взаимодействие – представитель власти, решительный, сильный, к тому же и так подозревающий Настю.
- Да! – громко выкрикнул он в тишину зала. – Теперь держись, сучка! Мы ещё посмотрим, чья возьмет!
Это был редкий случай, когда не следователь кого-то искал, а сам стал объектом поиска, но Витяя меньше всего волновали нюансы социальных ролей, поэтому он воодушевленно выскочил в непогоду через ближайшую стену, не утруждая себя дверными условностями.
***
Фрол Дмитрич Смирнов бросил взгляд из-под очков на посетителя.
- Да?
Посетитель был долговязым мокрым мужчиной в кепке, в котором легко угадывался Генка. Угадывался теми, кто с Генкой был знаком, а для Смирнова это был просто посетитель.
- Я за расчётом пришёл, - бросил Генка. – Путевой лист отвез главному инженеру, подпишите мне бумажки, да я убуду наконец.
- На какой конец? – уточнил бухгалтер. Ему никто не сообщал, что кто-то сегодня с кем-то собирается рассчитываться.
- Не знаю, - честно ответил Генка. – Счастливый, надеюсь.
Фрола Дмитрича это запутало ещё сильнее, а ведь он бухгалтер с тридцатилетним стажем.
- Вы, собственно, кто вообще? – задал он следующий вопрос.
- Геннадий Семёнов, водитель с Краснодарской железнодорожной станции. Направлен в подмогу на уборку хлеба. Уборка закончена, подмога не требуется. Рассчитайте меня, и мы попрощаемся.
- Уборка закончена? – удивился новостям Смирнов. Затем взял с дальнего угла стола большую книгу, ткнул карандашом в нижнюю строку страницы. – По моим данным, убрано не более семидесяти процентов. Это по пшенице.
- Ну чего вы мне мозг пудрите? – начал заводиться Генка. – Я вам и не обещался всё убрать. С председателем вопрос согласован, вот его подпись.
Генка протянул бухгалтеру бумагу, завизированную Котёночкиным.
Смирнов внимательно ознакомился с представленным документом.
- Вы знаете, я на обед собирался, - почему-то сказал он. Не то, чтобы он ставил целью вывести из себя неожиданного гостя, просто сам Фрол Дмитрич был в неподходящем настроении после того, как обнаружил собственный просчёт в ведении колхозной бухгалтерии. Он никогда бы не взял ни рубля умышленно, но вот неумышленно, как оказалось, смог целых пятьсот. И грустил, поражённый этой находкой, а тут ещё этот пришел и нависает над столом, как разводной мост над Невой, который поразил его до глубины души в прошлом году. Смирнов не очень любил чересчур высоких людей, они казались ему какими-то подозрительными и не в полной мере заслуживающими доверия. Сам он едва перевалил за полтора метра и часто исправлял положение кепкой, которая и сейчас болталась на вешалке. Но и посетитель был в кепке, хоть уж ему-то зачем?