Двое полицейских: высокий с бородой, маленький — без.
Я пялился на газету, на фотографию, на подпись под фотографией:
Старший констебль Ангус поздравляет сержанта Боба Крейвена и констебля Боба Дугласа с отличной работой. Они — выдающиеся сотрудники полиции, которые заслужили нашу самую искреннюю благодарность.
Явзял газету, сложил ее вдвое и сунул в пакет, подмигнув:
— Спасибо, Джек.
Джек Уайтхед ничего не ответил.
Я взял мешок и пошел через весь притихший офис.
Джордж Гривз смотрел в окно, Гэз из спортивного пялился на конец карандаша.
На моем столе зазвонил телефон.
Джек Уайтхед снял трубку.
В дверях стояла Жирная Стеф с охапкой папок. Она улыбнулась и сказала:
— Мне очень жаль, дорогой.
— Тебя сержант Фрейзер, — закричал Джек из-за моего стола.
— Скажи ему, пусть идет на хер. Меня уволили.
— Его уволили, — сказал Джек и повесил трубку.
Раз, два, три, четыре, пять — вышел мальчик погулять.
Пресс-клуб, только для своих, почти пять часов.
Я — у стойки, пока еще «свой», в одной руке — виски, в другой — телефон.
— Здравствуйте. Кэтрин дома?
В музыкальном автомате играет «Как вчера», за мой счет.
— А вы не знаете, когда она вернется?
К черту «Капентерс», мне дым ест глаза.
— А вы не могли бы передать ей, что звонил Эдди Данфорд?
Я положил трубку, допил виски, закурил новую сигарету.
— Давай еще один, дорогуша.
— И мне, Бет.
Я обернулся.
Джек, мать его, Уайтхед сел на соседний стул.
— Ты что за мной бегаешь, что ли?
— Нет.
— Тогда какого хрена тебе нужно?
— Нам надо поговорить.
— Зачем?
Барменша поставила перед нами два виски.
— Тебя хотят подставить.
— Да ты что? Вот это новость, Джек.
Он предложил мне сигарету.
— А может, ты даже знаешь кто?
— Ну, давай начнем с твоих приятелей, с тех двух полицейских молодцов.
Джек прикурил и спросил шепотом:
— То есть?
Я замахал правой рукой, пихая свои бинты ему в нос, кренясь вперед и крича:
— То есть? А вот это, на хер, что такое, как ты думаешь?
Джек увернулся и поймал мой перевязанный кулак.
— Это они сделали? — спросил он, толкая меня обратно на стул, не сводя глаз с черного клубка на конце моей руки.
— Да, в свободное время между поджогами цыганских таборов, кражей судебно-медицинских фотоснимков и выбиванием признаний у умственно отсталых.
— Что ты мелешь?
— Вот так несет службу новая городская полиция Западного Йоркшира при поддержке старой доброй «Йоркшир пост», друга всех легавых.
— Ты совсем свихнулся.
Я допил скотч.
— Все именно так и говорят.
— Так ты прислушайся.
— Иди на хер, Джек.
— Эдди?
— Что?
— Подумай о своей матери.
— Что ты хочешь сказать, сука?
— Может, ей уже хватит проблем, а? Еще недели не прошло, как вы похоронили отца.
Я наклонился вперед и ткнул два пальца в его костлявую грудь:
— Ты мою семью не трогай.
Я встал и достал ключи от машины.
— Тебе нельзя садиться за руль.
— Тебе нельзя садиться за печатную машинку, но ты же садишься.
Он встал, держа меня за плечи.
— Тебя подставляют точно так же, как Барри.
— Да отпусти ты меня, мать твою.
— Дерек Бокс — это полный п…ц.
— Отпусти.
Он сел.
— Ну потом не говори, что тебя не предупреждали.
— На хер, — прошипел я, поднимаясь вверх по ступенькам, ненавидя его вместе со всеми его лживыми потрохами и вонючим миром, в котором он жил.
Шоссе М1, из Лидса на юг, обычное для семи вечера плотное движение, дождь со снегом начинает мелькать в свете моих фар.
По радио — Элвис, «Ты всегда в моих мыслях».
По скоростной полосе, бросая взгляды в зеркало заднего обзора, бросая взгляды налево, цыганский табор остался позади.
Переключая станции, избегая новостей.
Внезапно из темноты появился поворот на Кастлфорд, как грузовик, слепящий дальним светом.
Я рванул через три полосы, со всех сторон гудки и проклятия рассерженных лиц-масок, попавшихся в ловушки собственных машин.
На дюйм от смерти, думая: давай.
Давай.
Давай.
«Постучи в дверь…»
— Ты пьян.
— Я просто хочу поговорить, — сказал я, стоя на пороге дома номер 11 и готовясь к тому, что большая красная дверь сейчас захлопнется у меня перед носом.