– О, я понимаю, но ведь и вы понимаете, что я имею в виду.
Да, уважаемый, я понимаю, что ты имеешь в виду. Ты хочешь, чтобы я сам помог тебе заменить меня кем-нибудь помоложе. Прости, старина, но так не пойдет. Ничего не выйдет. Пока ты убеждаешь руководство фирмы установить за мной наблюдение из лондонского офиса, я буду оставаться самой важной персоной в шотландском отделении национальной компании. Опять вру. Никакая я не персона. Я просто орудие.
Я орудие фирмы, устанавливающей орудия, защищающие орудия других фирм, которые производят еду, одежду, машины и алкоголь, – то есть приспособления для питания, одевания, передвижения и оболванивания всех нас. Но большую часть своих орудий национальная компания устанавливает на ядерных реакторах – орудиях, дающих энергию орудиям, освещающим, согревающим и развлекающим нас, и в банках – орудиях, хранящих и увеличивающих прибыли хозяев всех этих орудий, и на военных складах, где хранятся орудия, защищающие орудия нашей нации от защитных орудий русских производителей орудий. Все – не более, чем зеркала, отражающие свои отражения. Мой отец был орудием, регулировавшим добычу угля. Это не совсем его удовлетворяло, поэтому он стал еще и орудием своего профсоюза и лейбористской партии. Он верил, что это орудия, строящие будущее, в котором у всех будет работа, прекратятся войны и жизненные блага будут равномерно распределены между теми, кто их производит. Большинство из нас становится орудиями, чтобы приобрести что-то прямо СЕЙЧАС, правда? Что же именно? Безопасность и удовольствия. Безопасность и удовольствия больших домов, партий в гольф и сафари в Кении, привлечения акционеров в банки и на фондовые биржи. Безопасность и удовольствия туалетов, субботних игр и двухнедельных поездок в Португалию побуждают работников к выполнению своих обязанностей на заводах и в кабинетах. Безопасность и удовольствия побуждают меня пить и мастурбировать в этом отеле в Пиблсе, но мне НАДОЕЛО быть орудием, соединяющим одни орудия с другими, поэтому вымышленная Роскошная, голая и скованная наручниками, лежит лицом вниз и, задыхаясь, кричит: НЕТ, НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, УМОЛЯЮ, НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО, в то время как Чарли, сжав ее очаровательные ягодицы, снова и снова втыкает свой твердый и т. п. в ее и т. п. В кармане моего плаща лежит баночка с барбитуратами, которые я могу в любой момент проглотить вместе с экстренным глотком виски, если бомбы начнут сыпаться прежде, чем я добегу до укрытия. А может, проглотить их прямо сейчас и вернуться к небытию, в котором я пребывал до рождения? Они называют их «выход для малодушных». Однако плащ мой висит далеко в шкафу.
Когда-то я знал человека, который не был ни трусом, ни орудием. Он умер. Забыть его.
Однажды мне довелось побывать в женской попке, но это не было с моей стороны ни насилием, ни эгоизмом. Я даже не сразу понял, где я. Она хихикнула и сказала:
– Ты понимаешь, где ты сейчас?
– Думаю, что да.
– Ты не совсем там, где обычно.
– Ого? Ну и как ощущения?
– Отличаются. Не так возбуждает, но приятно. Не выходи.
– Тебе не больно?
– Нет.
– В книжках пишут, что поначалу бывает больно.
– Я не читаю книжек.
– Ну, значит, либо у тебя большое и просторное анальное отверстие, либо у меня крошечный член.
Тут она вскрикнула и рассердилась. Дэнни всегда было легко шокировать откровенными словами. Дэнни, милая, мне так тебя не хватает. Даже с другими женщинами я всегда чувствую, как мне тебя не хватает… Странно. Только что я чуть не заплакал.
Черт, черт, черт бы его побрал за то, что он умер, этот засранец никогда не должен был умирать, я никогда не прощу этому негодяю того, что он умер, разумеется, прощу, но до самой своей смерти буду ненавидеть, ненавидеть, ненавидеть его за то, что он умер. Он был само совершенство. Все, кого я встречал в своей жизни, произошли из такого же детства, как мое, с точно такими же затоптанными талантами и привязанностями, но этого человека что-то спасло: он остался нетронутым, может, он был одарен врожденной неуязвимостью, а может быть, с родителями его случилось несчастье, других объяснений я не вижу. О людях, отличающихся здравым рассудком, старики обычно говорят: он в своем уме. Любая женщина, на которую он смотрел, чувствовала себя красавицей, любой мужчина, с которым он разговаривал, чувствовал себя интересным собеседником; достаточно было однажды его увидеть, чтобы навсегда проникнуться доверием к нему. Его не любили только завистники. Он казался величественным и был таким. Если все люди – загадки, то он был наименее загадочным человеком на свете. Однажды декан факультета в Техническом колледже Глазго обратился к студентам всего нашего курса: «В этом семестре очень многие опаздывали, многие пропускали лекции, не имея объяснительных медицинских справок. В особенности все это относится к одному из вас…»