Я не презирал его, он был замечательным человеком. Я любил его.
Конечно, я не презирал, а наоборот, любил его, но он всего лишь однажды поговорил со мной о сексе. За день до нашей свадьбы с Хелен он убедился, что мать не слышит, подошел и сказал тихонько:
– Джок. По поводу секса. Ты уже занимался этим?
Я ответил, что да. Тогда он произнес:
– Хорошо. Значит, мне нечего тебе об этом рассказать, разве что… Не забывай уделять внимание ее груди.
Я сказал, что буду иметь это в виду. Он заколебался, слегка покраснел и добавил:
– Вот еще что. Для женщин секс важнее, чем для нас, они становятся раздражительными, если не занимаются этим хотя бы раз в неделю. По моему опыту, ночь с пятницы на субботу – отличное время.
Я ответил, что и это буду иметь в виду, потом пошел в туалет, заперся там и вволю похохотал. Мне было восемнадцать, и известие о том, что женатый мужчина занимается любовью только раз в неделю, показалось мне абсурдом. Я не догадывался, что к тому моменту уже отведал больше секса, чем мне придется иметь за всю оставшуюся жизнь, всю оставшуюся, оставшуюся жизнь, придется, заткнись, иметь за всю, всю, всю оставшуюся, заткнись, жизнь, за всю оставшуюся жизнь. Мне лишь следует помнить, что сегодняшняя Британия ПО НЕОБХОДИМОСТИ выглядит как больная взрослая фантазия, привет, Алан.
Алан. Я вижу его голову, закрывающую собою чуть ли не все небо, сардоническую улыбку на арабо-итальяно-еврейском лице в облаке черных волос. Сквозь его кудри едва пробивается свет маленького белого солнца, это из-за эффекта перспективы. На самом деле Алан стоит у окна своей квартиры на Уэст-Грэхэм-стрит, на верхнем этаже высотного дома, который в шестидесятых снесли, чтобы проложить прямое шоссе до Кингстон-Бридж. Он аккуратно держит Мир между большим и указательным пальцем – маленький синий глобус, раскрашенный зелеными и коричневыми континентами и островами, который в действительности является просто точилкой для карандашей с отверстием в районе Северного полюса. Алану нравилось переделывать всякие игрушки и приспособления в точные, отлаженные инструменты. Он наточил и доделал дешевую точилку таким образом, что она превращала кончик карандаша в острие иглы, для чего достаточно было дважды его легонько провернуть. Но эта точилка в форме земного шара принадлежала мне. Я нашел ее на самом верху кучи новогодних подарков, когда мне было шесть лет. Она была такой милой, и я взял ее с собой в школу, где ее тут же украли. Поэтому то, что я сейчас вижу, – это не воспоминания, а фантазия. Отточенным, словно игла, карандашом Алан ставит на глобусе крохотные точки, обозначая места, где царят войны, безработица, мятежи, болезни. Точки эти не всегда одинаковые, но все они соединены между собой. Он говорит:
– Нам эти куски не нужны.
Я терпеливо объясняю ему, почему именно эти части так существенны, а он в ответ переделывает схему, и оказывается, что они вовсе не нужны. Но переделка происходит в человеческом сознании, и я не могу ее себе представить. Человеческое сознание после начала взросления превращается в самую плотную и непробиваемую субстанцию во всей божественной Вселенной, мы скорее согласимся убить или умереть, чем изменить ее. Люби ближнего, как самого себя. Поступай по отношению к людям так, как ты хочешь, чтобы они поступали по отношению к тебе. Убирайся отсюда, Бог. Ты же понимаешь, что победители не пользуются твоими советами, и уж тем более ими не пользуются побежденные, которые считают себя обыкновенными людьми, делающими самую заурядную работу. Алан никогда не говорил о политике. Не знаю, с чего это вдруг я его себе представил в таком виде.