— У вас карман оттопыривается, — сказала она. — Можно посмотреть? Пожалуйста.
— Что оттопыривается? Где? Мое! Частная собственность. Я считаю это непозволительным нарушением…
— Видели, как вы снимали вон с той полки бутылку джина. Вы собираетесь за нее заплатить?
— Я собираюсь вернуть ее на место.
Достав бутылку, Бев попытался пробраться туда, откуда ее стырил. На него смотрела уйма народа. Одна старушка неодобрительно поцокала языком.
— Пересчитав деньги, я вижу, что мне все-таки не хватает. Ужасно дорого.
Девушка заступила ему дорогу. Появился управляющий супермаркета, мрачный, как хирург, и в белом халате.
— Возвращаю на место, — сказал Бев и попытался пройти: — Позвольте…
Но ему не позволили.
— Вот так-так, — сказал управляющий. — Пойман за руку. Зовите полицию, мисс Порлок.
— Хорошо, мистер Оллсоп.
И она ушла — девушка с хорошенькими ножками.
— Послушайте, — начал Бев, — вы выставляете себя круглым идиотом. Я ничего не крал. Кражей было бы, если бы я пронес бутылку мимо кассы, так? Но я не проносил. Вам чертовски трудно будет что-то доказать.
И он снова попытался поставить бутылку туда, откуда ее стянул. Управляющий его оттолкнул.
— Олвин! Джеффри! — позвал управляющий.
Оторвавшись от выставления товара на полки, подошли еще двое в белых халатах. Бева словно бы хотели подвергнуть опасной хирургической операции. Запаниковав, он попробовал сбежать — все еще с бутылкой джина в руке. Потом взял свое рефлекс честности, и Бев попытался отдать ее Олвину, который смотрел сочувственно — скорее всего ловкий тырильщик вроде него самого.
— Хватай его, Джеффри! — велел мистер Оллсоп.
Олвин, который на самом деле оказался Джеффри, потянулся за Бевом. Но Бев не намеревался такое терпеть. От чужих рук он отбился бутылкой. Появилась мисс Порлок в компании двух полицейских, молодых людей с усами как у гангстеров. Они надвинулись на Бева, дыша на него запахом горячего сладкого чая. Они его схватили. Бев не намеревался это терпеть. Он снова занес бутылку. Но бутылку выхватил констебль и отдал мисс Порлок. Бев отбивался. Покупатели смотрели. Это было почти как на погасшем телике, почти. Бев попытался протолкаться через очередь у кассы, кто-то оттолкнул его назад. Полицейские снова его схватили. Бев царапался. Ногти у него были не стрижены с Рождества. Он сумел провести тоненькую кровавую линию на чьей-то левой щеке.
— Ну уж нет, — сказал констебль, — только не это, приятель.
Они его завалили коленом в пах. Они его скрутили и повели, заломив руки. Сержант в участке через две улицы пил чай и жевал трубочку с кремом, крупным почерком записывая различные преступления Бева: попытка грабежа, сопротивление аресту, нападение на полицейского, ношение оружия (они нашли выкидной нож), отсутствие места жительства.
— Герти, — окликнул сержант женщину-полицейскую, — добудь все на этого придурка из ЦК.
«ЦК» означало Центральную канцелярию, где вся биография Бева только и ждала, когда ее выплюнет компьютер.
— Имя Джонс, Б.
— Номер? — спросила полицейская.
— Какой у тебя номер, придурок?
— Профсоюзный номер? Номер свидетельства о рождении?
— Все номера, приятель.
— К черту номера, — ответил Бев. — Я человек, а не треклятый номер.
— Образумься, — посоветовал сержант, — мир кишит Джонсами. Очень трудно будет найти, даже с Б. Давай же парень, помоги нам.
— С чего это мне помогать чертовой системе? — спросил Бев.
Один из полицейских дал ему затрещину.
— Ладно, — сказал сержант, записывая. — Отказ сотрудничать. Давай-ка возьмем у тебя отпечатки.
Они заставили его выдавить чернильные завитки на карточке, и карточку унесли, чтобы отправить фототелекс в ЦК.
— Что-то забыл? — спросил сержант одного из констеблей. — Уверен, что все правильно изложил? Ты забыл сказать, что он ножом у тебя перед носом размахивал.
— Это ложь! — вмешался Бев.
— Нужно сотрудничать, — ласково сказал сержант. — Сотрудничество — суть жизни, сынок. Уводите его обычным макаром, ребята.
Пинками (надо понимать, «обычным макаром») Бева погнали в камеру. Он пинался в ответ. Со вздохом точно над неисправимой глупостью человечества в лице Бева, сержант сделал новую пометку. Перечень обвинений разросся до весьма внушительного документа.