— В... все, что хочешь, — пролепетал Зефирин.
— У тебя еще есть связи с вуду?
— Нет. Все кончено. У меня больше ничего нет. Никаких... связей. Смотри, я здесь, у меня нет жизни. Ничего.
Он пытался дотянуться до наркотиков, как ребенок, пытающийся дотянуться до плюшевого игрушки на карусели.
— Тогда я перейду к делу. Мы ищем гаитянку, ростом около метра шестидесяти, лет пятидесяти. Она практикует вуду. Колдунья.
У нас есть веские основания полагать, что именно она посвятила тебя в это дело много лет назад. Назови нам ее имя, и я отдам тебе награду.
Наркоман вдруг как будто прозрел. Его густые брови поднялись и сморщили кожу на лбу.
— Бокор...
Он выдохнул это слово, как будто выпустил из легких весь воздух.
— Да, это она, — с энтузиазмом подтвердил Сантуччи.
Зефирин жестикулировал, как будто отгонял невидимых насекомых. Он был явно в панике, до такой степени, что его глазные яблоки еще больше выпучились из орбит.
— Уходите! Убирайтесь отсюда!
— Мы уйдем. Но сначала скажи нам, где ее найти.
Он продолжал судорожно дергаться. Корсиканец поднял его с земли. Босая нога наркомана с длинными черными ногтями чуть не опрокинула котел с углями.
— Пятнадцать граммов. Выкинь трубку, сукин сын, и порошок твой.
— Ни за что. Никогда, никогда, никогда...
Парень начал блевать и рухнул на землю, как только коп отпустил его, чтобы не забрызгаться. Но дело было сделано, Сантуччи уже намочил ботинки.
— Ты псих.
Любой наркоман бросился бы на кокаин в отчаянной попытке. Но Зефирин боялся ведьмы больше, чем ломки, даже с мозгами в кашу, даже после многих лет, проведённых вдали от неё.
— Бесполезно настаивать, — бросил их начальник, пряча наркотики в карман. — Мы теряем время. Он не говорил семь лет, не заговорит и сегодня. Придумаем другой способ выйти на ведьму. Пошли отсюда. Гори в аду, Зефирин.
Он направился к лестнице, а за ним последовала Флоранс. Шарко бросил последний скорбный взгляд на мужчину, который валялся в своей рвоте и вытирал бороду тыльной стороной ладони. Их взгляды встретились. Зефирин протянул к нему дрожащий палец и разразился безумным смехом, который разнесся по трущобам, как трубы Апокалипсиса.
— Ты ищешь бокора, но она уже нашла тебя.
Франк почувствовал, как по его спине пробежал холодный воздух. Он резко обернулся, почувствовав, что гаитянин указывает на кого-то за его спиной. Голос Сантуччи, ставший тише, приказал ему торопиться.
Молодой инспектор бросился вниз по ступенькам. Над ним наркоман опасно наклонился над неустойчивыми перилами и хохотал во все горло.
— Куда бежишь, грязный коп? Тебе уже конец! Она заточит твою душу! Ты еще не знаешь, но ты уже мертв!
51
Шарко предпочел вернуться домой пешком, чем ехать на метро. У него не было мужества Флоренс, которая решила продолжить вечер в клубе «Миллионер. - Ему нужно было подышать свежим воздухом, набраться сил и, главное, лечь спать.
Ла-Гутт-д'Ор и его демоны... Подумать только, он жил всего в двадцати минутах ходьбы от этого островка нищеты, от которого он все еще был пропитан запахом крэка и грязи. В тот вечер, в сквоте, он увидел, как выглядит ад.
Зефирин и другие наркоманы были теперь мрачными существами, отбросами общества. Никто не обращал на них внимания, даже полиция.
Сталинград, Жорес, их орда ночных бродяг, иммигрантов, бродяг, которые, казалось, блуждали без цели. Спальные мешки у стен, у подножия зданий, в пронизывающем холоде. Париж обездоленных...
Смущенный, молодой инспектор не переставал оглядываться. Ему казалось, что за ним следует тень. Он переходил улицу, сворачивал, ускорялся и замедлялся, но, конечно, кроме своих собственных призраков, никого не было.
Улица Арман-Каррель, перед поворотом на улицу Мо. Франк не мог выбросить из головы безумные глаза гаитянина, наклонившегося над ним в лестничной клетке. Белая пена на его губах и страшные слова, произнесенные его больным ртом: - Она заточит твою душу!
В некотором смысле он был прав. Шарко думал о расследовании, или, вернее, о расследованиях, днем и ночью. Даже под одеялом, даже когда Сюзанна гладила его по спине, даже во сне. Все время. Он все лучше и лучше понимал признания, которые Глайв сделал ему во время первого вскрытия. Никто не мог вынести такую повседневность, но можно было научиться с ней жить.