— Скорее вскрывать укрепления перед штурмом.
ОМОНовцы переглянулись и посуровели лицами, представив текущие задачи. То, что они скоро поступят, никто не сомневался. В Литве уже показали зубы, так и тут будет. Ибо вам это не там.
— РГД-5, здесь МОНки. Есть у вас саперы?
— Вестимо.
— Рации. Немецкие с блоками.
Командир ОМОНовцев задумчиво взял в руки небольшие «кирпичи» с маленькими антеннами.
— Не подслушать?
— Могут, — после раздумья ответил капитан. — Но это нужно спецов завести. И это время.
— Понял. Времени мы им не оставим. Не подскажешь когда?
— Вчера. Меня просили передать, что для инструктажа за день прибудет человек. Так что мой тебе совет: подготовь сам несколько вариантов. Что-то да сработает.
Командир поднял в потемневшее небо глаза. Что-то такое он себе представлял, подписываясь на крайне тяжелое решение. Но иначе поступить не мог. Отступать было уже некуда. Сейчас у него была задача набрать дополнительно людей и ждать подмоги. О ней было заявлено.
Москва. Редакция журнала «Огонек»
— Главный у себя?
— Нет, только Гущин.
В курилке было полупусто. Припозднившийся Владимир Вигилянский, член редколлегии чертыхнулся. В редакции партийного номенклатурщика недолюбливали. В либеральной паранойе подозревали во всех грехах, в том числе связи со всемогущим КГБ. Но по образованию экономист, замредактора имел огромный организаторский опыт и связи по всей столице. Ха, это Коротич его и выбрал. Но чиновники обладают замечательным качеством: они, как раковая опухоль, постоянно стремятся врасти во все окружающее.
— Где все?
— Где всегда. Кто на выезде, кто пишет.
— Не понял. Мы же сдаваться должны? Обычно тут курултай орды в это время.
— Тиража не будет.
— Чего?
— Бумаги нет для нас.
— Серьезно?
Заместитель редактора отдела публицистики журнала «Огонек» Дима Бирюков, неоднократный лауреат года за горячие материалы в данный момент на редкость никуда не торопился.
— Зайдешь?
Кофе был растворимый, коньяк молдавским. Закусывали конфетами, остатками было роскошью, что подарили им заезжие гости.
— Чем они объясняют это? Центральные газеты выходят.
— Так те государственные, а мы типа народное предприятие. Для нас бумаги нет.
— Это бардак или…
— Хочешь честно?
Что-то во взгляде журналиста члену редколлегии не понравилось.
— Даже так?
Дмитрий приблизился и прошептал:
— Помнишь, у нас гость был с Украины.
Вигилянский наморщил лоб.
— Что много кричал о незалежности?
Бирюков разлил еще по одной и таким же заговорщическим тоном продолжил:
— Он еще нес, что Коротича КГБ в шестидесятые завербовало.
— Ну это не факт. Как бы он сюда попал?
— А с благословения товарища Яковлева. Тот нашему боссу и отмашку дал крушить все направо и налево. Отсюда бешеные тиражи. Разоблачения и компромат — основной двигатель всех мировых таблоидов. Мы не придумали ничего нового. Народ у нас просто к такому не привык, вот рот и раззявил.
— Но мы же…
— Хочешь сказать, правду пишем. А сколько ее в наших статьях? Если взять в процентах. И везде есть железные доказательства? Особенно у Исаевича.
Владимир нахмурил брови и отодвинулся:
— И что же теперь, молчать?
— Сначала подумать. Коротич не зря пропал. Поговаривают, что в Москве мор пошел на журналистов.
— Опачки!
Вигилянский откровенно растерялся. Его поколение ни разу не видело в жизни настоящих репрессий. Но чтобы так…
— Да ты пей, а то разволновался. Просто ты хороший парень, искусствовед. Тебе зачем быть здесь? Поищи другую работу.
Владимир в один миг опростал стакан и зажевал шоколадной конфетой. Даже вкуса не почувствовал.
— Ты сам куда?
— Пока смотрю. Но что-то мне подсказывает, что наверху драчка пошла. И очень может быть, что обличители скоро будут не нужны.
— Это смерть журналистики.
— Да ну? Любой власти нужна критика. Только та, что опирается на факты. И любой власти потребуются люди, владеющие словом. Фарш обратно уже не загнать, свободная журналистика останется. Просто поменяются правила.
— Снова цензура?
— Без нее анархия. Ты же сам ею занимался.
— Это другое.
— Ага, мораль и нравственность в первую очередь. И много ты среди этих пархатых видел высокую мораль? Ладно, я тебе все сказал. Пока свои дела здесь закрою.
Вигилянский дошел до рабочего кабинета, в нем присутствовала только половина работников. Все помалкивали, как будто что-то знали.