— Как доехали, Петр Иванович?
Варенников улыбался. Бывший начальник ГРУ скинул тяжелый полушубок и буркнул:
— Умеешь ты в гости приглашать, генерал.
— Так что творится в мире видите?
— Отвечу коротко: глаза бы мои не смотрели.
После чая с ватрушками Ивашутин оттаял:
— Можешь не спрашивать, хвоста нет. Это мои ребята умеют. Но кого мы опасаемся?
Варенников вспомнил, как «случайный 'УАЗик» сегодня спихнул в сугроб слишком нахальную бежевую «Волгу», идущую за ним, как привязанную, но рассказывать об этом не стал.
— «Комитетчики». Секут за всеми. Все вынюхивают.
— К чему вообще ваша конспирация? Не доверяете им?
Утиный нос главного разведчика СССР будто нацелился на хозяина.
— Ходить далеко и около не буду, Петр Иванович, — Варенников в одно мгновение стал до предела серьезным. В глазах появилась та жесткость, которая привычна тем, кто сам стрелял и убивал. — Ситуация в стране угрожающая. Это уже заметно невооруженным взглядом. Самоназначенный президент не справляется с управлением государством. Он на днях отмазался от факта посылки им войск в Вильнюс. Хотя это именно Горбачев отдал приказ на штурм зданий. Около него плюнуть некуда, чтобы не попасть в предателя. Мы считаем, что необходимо действовать и спасать страну! Иначе скоро будет поздно.
Ивашутин сидел на стуле спокойно, прикрыв глаза, он вообще, редко выказывал эмоции.
— Вы, что ли, хунту намечаете, Валентин Иванович?
— А хоть бы и так! Хоть горшком назови, только в печь не ставь. Дальше край, пропасть. И нам это отлично видно, как и то, что страну туда целенаправленно толкают.
Разведчик открыл глаза:
— Знаешь, чтобы я тебе сказал несколько лет назад, генерал?
— Выругал?
— Приказ бы отдал на задержание. Но сейчас… Налей еще чайку. Тут дело серьёзное и политическое.
Варенников приподнялся и повернул ручку на самоваре.
— Мы и сами понимаем. Одними военными дело не решишь. Но у народа на нас хоть надежда появится. А то ни то ни се. Как говно в проруби плаваем и огребаем со всех сторон. Давайте, я вместо множества слов вам любопытные записи покажу.
— Ты подготовился. И правильно.
После просмотра допросов и показа вещественных доказательств Ивашутин выпил еще одну кружку и уставился прямо в глаза Варенникова:
— Кассету, как я понимаю, ты не отдашь?
— Не отдам.
— Сколько вас?
— Достаточно, чтобы было весомо и зря не отсвечивали.
— Ну да, возможности у вас имеются. Что планируете, спрашивать не буду, не мое дело. Кроме военных кто еще?
— Фамилия Лукьянов вам о чем-то говорит? Есть еще лица подобного уровня.
Разведчик смотрел задумчиво, видимо, что-то прикидывая. Затем кивнул:
— Я вам зачем?
— Прикрывать и через вас найти людей, которым можно доверять.
— Министр?
— В таком же положении.
В первый раз Ивашутин проявил удивление.
— Ты смотри… В кои веки думаете. Тогда считай, мое согласие получено. Куда прислать своего доверенного человека? Он будет решать проблемы, но его придется ввести в курс дела. В рамках ему назначенного. Дальше, как потребуется в рабочем порядке.
— Понимаю, — Варенников еле сдерживал волнение. Убивать уважаемого в армии человека крайне не хотелось.
— Такого плана и придерживайся дальше. По конспирации я вам помогу. У меня есть опытные кадры. Тогда я поехал.
— Можно вопрос, Петр Иванович. Нужен контакт с КГБ. Кого бы вы рекомендовали? У нас большие сомнения на их счет.
— И правильно, у меня такие же. Всякие дела нехорошие за последние годы проявились в ПГУ. Про остальные отделы молчу. Сам видел, что в Литве творится.
— Расскажете? Мне нужно знать, на кого опереться.
— Человек мой все доложит и потом покумекаете. Вам вместе в «расстрельном списке» стоять.
Варенников выпучил глаза, Ивашутин соизволил пошутить! Видать, и в самом деле идти некуда.
— Сам доберусь, не провожай, — уже возле дверей разведчик повернулся и с некоторым напряжением спросил. — Что будет с Меченым?
Руководитель заговора только поднял глаза вверх. Разведчик тяжело вздохнул. Докатились. Не так давно он сам напомнил президенту слова, сказанные в его адрес на офицерском собрании капитаном К. Ахаладзе:
«Михаил Сергеевич! Я один из многих, кто беспредельно любил вас. Вы были моим идеалом. Везде и всюду я готов был за вас драть глотку. Но с 1988 года я постепенно ухожу, удаляюсь от вас. И таких становится все больше. У людей, восхищавшихся перестройкой, появилась аллергия на нее».