Уже 22 июля 1944 г. командующий Армией Крайовой Тадеуш Бур-Коморовский, узнав о вступлении Красной армии на территорию Польши, сделал характерный прогноз. Если еще 14 июля генерал полагал, что Польше суждено стать «17-й советской республикой», то теперь речь шла о том, что «действия советской стороны будут всеобъемлющими и крайне эластичными, они могут проявиться как в форме оккупации и террора, так и в форме видимого официального мягкого воздержания от желания вмешаться во внутренние польские дела». Последний вариант и воплотился в реальном курсе Кремля, но он таил в себе и реальную опасность. Ведь при «мягком воздержании» Москвы за провалы в народном хозяйстве должны были отвечать сами варшавские руководители.
Они-то, как показала вся история ПНР, с экономическими проблемами не справлялись хронически, что и заставляло периодически обращаться в советскую столицу. И когда к лету 1956 г. такие провалы достигли критической массы, власти встретились с первым, но далеко не последним в ПНР кризисом социализма, начавшимся в Познани протестом того самого рабочего класса, на который новый строй и был рассчитан. Того же свойства были польские кризисы социализма 1970, 1976 и, наконец, 1980–1981 гг., когда появилась «Солидарность» во главе с Лехом Валенсой, для нейтрализации которой генералу Ярузельскому пришлось вводить в стране военное положение.
— То есть они все свои косяки перекладывали на нашу шею. Но достижения ими присваивались совершенно незаслуженно?
Собеседник хитро улыбнулся:
— Ну это же поляки! Скажу больше, наблюдалось и ранее невиданное явление: сотрудничество Польши и СССР в позитивном плане так въелось в сознание миллионов поляков, что заменило на время прежний образ «врага-москаля». Вещи более масштабные, как, например, существенная экономия на военных расходах за счет Варшавского договора и СССР с его ядерным зонтиком, воспринимались как нечто само собой разумеющееся. Историческая репутация Варшавы как геополитической проблемы для Москвы стала незаслуженно быстро забываться, и на этом фоне негласное стимулирование «временных трудностей» польской экономики не казалось напрасной жертвой.
Этой логикой наше правительство и руководствовались с 1944 г. по 1989 г., оказывая реальную поддержку. За многие жизненно важные для польской экономики советские поставки, начиная с нефти и газа, цены для Польши десятилетиями были льготными, весьма помогая развивать экономику. Но ожидания от польского варианта социализма постоянно завышались прежде всего в самой Польше — и с высоких трибун, и снизу. Политика же властей ПНР, несмотря на все советские вливания, штатные и экстраординарные, если и приводила к «экономическому чуду», то почти всегда с отрицательным знаком. Варшавский волюнтаризм вызывал у советских вождей отнюдь не самые позитивные эмоции.
— Бардак! — только и смог прокомментировать Лигачев. Все-таки он слишком долго заиливался на внутренней политике и не видел, как многие руководители партии, отчего у них всегда не хватало средств. Внутренняя Россия постоянно страдала от неустройства. Но шкуру с нее в лихой момент всегда сдирали втройне.
— Совершенно с вами согласен. Вот отличный пример: когда в мае-июле 1957 года польские и советские руководители вели закулисный напряженный торг по экономическим вопросам, Варшава не только представила подробное обоснование своих претензий, градус дискуссии даже дошел до учета потерь сторон в годы недавней войны. Процитирую на память:
Хрущев: Сколько советских могил на польской земле и в какой пропорции пролита кровь.
Гомулка: Кровь не подсчитывают. У нас тоже много пролито".
Секретарь ЦК нахмурился:
— И это коммунистические вожди! Позорище!
— При мне 5 января 1971 год Брежнев жаловался сменившему Гомулку Эдварду Гереку:
"Мы партия, а не торговцы. Искренне говоря, в последнее время у нас складывалось впечатление, что Гомулка грызся с нами за каждую копейку, как лавочник… Как старший брат, мы не хотели обижать младшего, поэтому терпели
В Польше советские благодеяния были напрочь забыты уже в 1989-м и с тех пор не вспоминались на официальном уровне ни разу. Приехавший в ноябре того года с визитом в Москву первый некоммунистический премьер-министр Тадеуш Мазовецкий в своих речах ни слова не сказал ни об экономическом вкладе СССР в развитие его страны, ни о СЭВ, зато особо подчеркнул «ограничения нашего суверенитета, которым мы подвергались в послевоенные годы».