— Ясно, куда они ведут, — помрачнел Лигачев. — С такими пассажирами только на «Титанике» плыть. Спасибо за консультацию. Мы это точно учтем в нашей дальнейшей политике. Ни копейки Польша больше не получит!
Из машины Лигачев позвонил Полозкову:
— Нужно срочно встретиться, Иван Кузьмич. И пригласи к себе тех, кто отвечает у нас за поддержку коммунистических партий и рабочих движений. Да, будем проводить ревизию. Если не пойдут, пригрози исключением из партии.
Глава 20
12 марта 1991 года. Закулисы революции
Останкино
— Да как вы можете участвовать в этом?
Александр Политковский был еще более безумен, чем обычно. Листьев поморщился, зачем он тут? Только все наладилось. Чуть дальше стояла молчаливая Кира Прошутинская, один из авторов и редакторов программы. Ни Анатолий Лысенко и Эдуард Сагалаева в студии так и не появились. Она также была поначалу категорически против того, чтобы работать под «Хунтой». Но еще больше любила благополучие и комфорт. На самом деле отбор на телевидение был в советское время жесток. Никакой оппозиции даже и не мыслилось. И последние послабления были просто разрешены сверху. Но кто-то подумал, что схватил бога за бороду.
— Тебе что не нравится?
— Материал.
— Ничего себе! — Любимов аж дар речи потерял. — Ты же видел кадры этих составов! Там все по-настоящему.
— Не верю! Их предоставили нам военные.
Захаров поправил журналиста:
— Военная прокуратура.
— Тем более! — Политковский тряхнул лохматой гривой. Он умел играть в имидж, чтобы не выглядеть прилизанным мальчиком, копировал стиль «свободных» репортеров Запада. — Она замазан в крови Прибалтики.
— То есть прокуратуре ты не веришь, но странным звонкам и письмам — да?
— Что ты имеешь в виду?
Любимов зло блеснул глазами:
— Сколько передач мы сняли по совершенно недоказанным фактам? Зато очень горячим.
— Это и есть настоящее журналистское расследование! — Политковский начал закипать.
— Ты не вел никаких расследований. Искал жареные факты и тут же бежал в эфир. Сколько раз мы тебя потом прикрывали, забыл?
— Это бывает, — репортер сбавил тон.
— У тебя не бывает, а постоянно, — обычно молчаливый Захаров в этот раз рассердился. Ему надоел диковатый выскочка. — Наша репутация строилась долгое время, а ты ею бессовестно пользуешься. В кои веки у нас насущный материал, интересный миллионам телезрителей, а ты устроил скандал.
— Но это уже не будет журналистикой!
— Это только твое мнение!
Листьев достал папку и вынул фотографии:
— Что тебя не устраивает? Мясо, колбаса, скоропортящиеся грузы. Они стоят на станциях в тупиках и гниют. А в магазинах этого нет. Потом находится умник типа тебя и ругает советскую власть. Мы хотим разобраться, честно. Уже сделали несколько репортажей, взяли интервью у людей.
— У ментов?
— Здрасьте, приехали! — Любимов развел руками. — А кто у нас должен заниматься такими делами? Ты? Идет следствие, будет суд. И нужно показать людям, что они не одни.
— Виновата власть!
— Да. Но она может меняться. Назначены выборы. Многопартийные, между прочим. Ты же этого всегда хотел.
— Не верю я.
— Вот тут ты весь! Верю-не верю! Ты репортер или что? Где доказательства твоему неверию?
Политковский нахмурился. Многие из его источников исчезли в эти дни из поля зрения или отказываются общаться.
— Мы ждем от тебя уже две недели обещанного.
— Нет пока ничего.
Захаров размеренно добивал журналиста:
— Ноги тебе тогда зачем? Привык, что в клювике приносят? Может, так было задумано с самого начала?
Внезапно все переглянулись, поняв, что заходят на опасное поле. Политковский криво ухмыльнулся.
— А сами?
— Вот не нужно! У нас на днях пару журналистов избили, нам угрожают. Это целая торговая мафия и ниточки ведут, — Любимов показал рукой наверх. — То есть мы нашли настоящий горячий материал. И я уверен, что завтра после передачи у нас будет шквал звонков, потом пойдут письма. И настанет черед многочисленным фактам. Этим и должны заниматься журналисты.
— Заказуха это!