– Если-ты-когда-нибудь-только-пальцем!.. – прорычала Ларкин, приближаясь к Нурминену, стаскивая с неба его на песок и беря его за горло. – Чтоб тебя…
Нурминен вырвался.
– Ну вот, теперь похоже на правду, – сказал Нурминен. – Отлично. Тестирование системы завершено. Система в порядке. Мисс Ларкин, забудьте навсегда, что вы не живой человек! – Он скривился. – Все равно вы не пса не понимаете в самопрограммировании, самотестировании, в компьютерных инфекциях, – вы не компьютерщик, и, насколько я вас знаю, никогда им не станете. Я написал для вас вполне… черт, ну что вы за невежа… как это по людски-то сказать… одним словом… Ух, херище! В общем… Я, Волчара-Никто, сказал вам, Хелен Джей: просто встань и иди! Вы встали себе и пошли. И идите, и идите. Не думайте о том, как вы ходите, как вы думаете, как вы запоминаете, как вы существуете. Вбейте себе в сознание – вы это умеете – что просто перешли в иное измерение, увидели обратную суть вещей, но от реального мира – хакеры называют реальный мир "верхним" – вы не ушли далеко. Навсегда, – но на расстояние прямой видимости, мгновенной связи, с неутерянной возможностью влиять на мировые события почти с той же интенсивностью, что и прежде. О! Вы за кулисами, Хелен Джей. Ксавериус – ваша плоть и память, а он так спрятан и обеспечен энергией, что отныне вы – бессмертны. Разве что вируса хватите, но я это я уж о вас позабочусь. В конце концов, отправляясь в отпуск, чтоб его так, вы знали, в отличие от меня, что вам предстоит… Эх, синдром бы Винтера вам привить… Мысль, кстати.
– Что это за синдром? – спросила Хелен Джей серьезно.
– Нетофилия. Видите ли, в современном киберспейсе человек может испытать любое "верхнее" ощущение. Даже секс вполне доступен. А уж наслаждение пищей, едой, алкоголем… вы ничего не потеряли. И многое приобрели, поскольку в киберспейсе навалом и невозможных "наверху" ощущений. Кроме того, вы, кажется, никогда не сибаритствовали, в общем… Так вот, раз уж ничего другого не остается, превратиться в нетофилика, может быть, вам и полезно… Выделить вирус можно, только надо подумать… – Нурминен как бы потрогал пространство вокруг себя, глаза у него стали серебряные. – В сеть выходить надо, – сказал он.
– Хорошо, – сказала Ларкин. – Позже. Ну и разошелся ты, сынок! Демосфен доморощенный. Как ты меня насчет сибаритствования! Но тут ты ошибаешься.
Нурминен обиделся.
– Сволочь вы, мамаша. Были вы сволочь, и сейчас ею остались. Знаете, как мы все… когда…
– Ну у тебя-то это "когда" недолго длилось? – спросила Ларкин, щурясь на солнышко. – С денек-другой, наверное, пока проф аппаратуру не настроил? Волчара, наверное, хватит чувств. Мне и так хреново, чтобы тебе опять нюни вытирать. В конце концов, это все-таки меня убили, а не тебя… – Она покачала головой. – Словно бы мне за Ореха с Ласонькой кто отомстил…
– Провалиться вам, Хелен Джей! – сказал Нурминен. – При чем здесь Адамсы? Это были не наши Адамсы. Все было правильно тогда. Вы всегда правы, как это не странно. Возможно даже, что и пятнадцатого, героически погибнув, вы были правы… Тогда – убив, теперь – погибнув. Действительно, хватит сопли пускать, – оборвал он себя. Ларкин смотрела на него. Нурминен вздохнул. – Но я так… я так рад, Хелен Джей, видеть вас живой… И мне так горько, что вы погибли…
Профессор Баймурзин выключил звук, оттолкнулся обеими ногами от станины стендового кресла с телом Нурминена в ложементе и отъехал на трехколесном стульчике прочь. Баймурзин не видел ничего такого особенного в слезах, но Нурминену было бы неудобно, ситуация внутри Ксавериуса вполне понятным образом перешла в разряд "третий лишний", – а проявлять такт, когда он делу не помеха, профессор полагал обязательным. Пусть его Волчара поплачет на груди у Хелен Джей. Пусть Хелен Джей вволю, наконец, погладит Волчару по голове. И ей это полезно сейчас, а Волчару просто-напросто спасет, поскольку довольно на "Предо" сумасшедших.
Это был очень эмоциональный момент. Обычно профессор старался исключить его, трудно предсказуемый и практически неописуемый математически, но за несколько десятков часов, минувших с момента смерти генерала Ларкин, Волчара превратился в блеклое свое подобие… да и предшествующие дни – ожидания смерти – Баймурзин ясно видел – очень сильно Нурминена подпортили… так что скрыться от эмоций Баймурзин не мог, он и сам их испытывал, а обнадежить Нурминена он заранее просто-напросто боялся – эксперимент мог провалиться. А все запасные варианты, разработанные Баймурзиным с Хелен Джей именно на случай провала воскрешения, были очень уязвимы для критики.
В углу инфоцентра Баймурзин устроил себе чайное гнездышко. На деревянном столе (пластиковом, на самом деле, но очень под дерево) располагалась у него дорогая фаянсовая чаеварка, расписанная египтянами, пакеты с чайными и табачными листьями висели над столом в льняных мешочках на проволочках с "крокодильчиками", роль сахарницы играл старинный кувшинчик с крышечкой, ложки, чашки – в самой последней модели посудомойке. Любил Баймурзин Сагат Варфоломеевич чайку попить. Он заправил чаеварку, включил ее и стал ждать, стоя над столом, в облаке чайных запахов нарастающей интенсивности, он смотрел в стеганную ромбами стену перед собой… о чем думает гений, когда он думает? Неизвестно. Положим, он вспоминал – просто от нечего делать.
Воспоминания начались с пришедшей вдруг на ум мысли о мухах – последней настоящей страсти Сагата Баймурзина. Как они там? Во дворце? Баймурзин построил себе дворец, совсем недавно завершили работы по внутренней отделке. Он выпросил у Ларкин три километра прибрежья на Геродотовом Мысе Аякса и построил там себе дворец-лабораторию и гигантские крытые плантации для привольного и безопасного житья миллиона мух… Баймурзин засмеялся. Угрохал чертовы деньги, а зачем? Давно я уже обхожусь без мух… давно я про вас, любимые мои, не вспоминал, подумал Баймурзин с усмешкой, пробуя ладонью горячесть чаеварки. Вылечился. Он засмеялся. Да, с Ларкин и не захочешь – вылечишься… Как английской соли под черепушку… – вспомнил он. – А ведь я ввязался в войну, во всю эту невероятную историю – только из-за мух. Точнее, из-за пауков, которые мух едят…