Человек вышел из водяной сферы курил. Щипцами для тампонов держал сигарету.
- Когда я узнал, что у вас совпадала группа крови - больше не колебался. Вы те, кого я искал уже целых три дня. Но у того, кто остался в лесу, были ещё целы кое - какие части. Я их использовал. Не знаю, кем он тебе был. Если отец - то я грешник, хотя мне лично беспокоиться об этом не стоит. А с другой стороны - какой же я грешник, если Бог вас не миловал?
Хирург засмеялся и его странный смех звучал в стенах подвала упрёком кому-то высоко-высоко в небе.
Я перестал слышать голос. Он давал мне возможность обдумать услышанное. Сполоснул в умывальнике руки. Вытер. Оделся. Ушёл и погасил свет.
Наркоз освобождал меня медленно, и так было правильно. Если бы сразу - я не смог бы выдержать боли. В тишине и молчании мне предстояло провести немало времени, но кроме меня в этой Вселенной, больше ни кто не определял время.
За окном показывали документальный фильм под названием "Один серый день". На маленьком экране, разделенном прутьями решётки, не показывали солнце, тучи, звёзды, облака. Только - туман. Даже простые пейзажи не сменяли друг друга. Так я понял, что в этом месте времени нет.
Ни разу в окне я не видел котов и птиц. Там было пусто. В маленьком, сыром подвале мир имел статус реальности. Маленький подвал с капающими трубами, медицинским инструментом и окном-киноэкранчиком - целая Вселенная.
Постепенно я привыкал к своему телу. Сергеич, так звали Хирурга мне помогал своими объяснениями. Он приходил меня кормить из трубочки, убирать за мной испорожнения, менять повязки где-то в низу тела, и сопровождал своё появление односторонним диалогом. Но Сергеич не был обитателем моей Вселенной. Он входил в неё, как входит божество, творящее новую жизнь. Сергеич обслуживал Вселенную. Входил через дверь, обитую железом. За железной дверью нет Вселенной. Я это чувствовал. Там - великое Ничто. Не мог там, за дверью обитать Бог, каким себе его представляла Алёна. Я же думал только о великом Ничто.
- То что я сделал - сегодня называется коррекцией пола. С точки зрения официальной медицины такие операции, которую провёл я - невозможны. У меня нет ни каких протезов и имитаций.Но ты - моя не первая практика. Всё прошло удачно. Знаешь, я такого повидал! Начинал-то ещё во времена Русской Правды - Сергеич усмехнулся стальными зубами, - Сейчас латать народ стало весело. В основном - братва. Братва вообще - народ творческий. То без уха приходят, то без пальцев, то с ногой подмышкой. А однажды, привезли мне пациента без ***. Прикинь! В целлофановом пакете с под новогодних подарков. Тогда был новый год. Но ничего пришил. Деваться было некуда - с ассистентами повезло. Один ствол у башки держал, другой постоянно "калаш" теребил и в окно глядел. Глупые люди. Невежды. Всё по себе мерят. Пацанов этих всё равно завалили, и того тоже, которому *** я пришивал. Как бы смысла нет, правда? Но смысл есть. Кто-то должен умереть, что бы другой жил. Мне уже скоро на пенсию. Устал я маленько...
Вскоре по возвращению сознания, я распрощался с водным погружением. Теперь более вода меня не окружала.
Через неделю я мог брать ложку сам. Сергееч поднимал меня, усаживал. Приносил еду. Повор он был ни какой, но я ел всё, что он не давал мне. Супы напоминали клейстер. Второе - что по вкусу , что по виду - детская каша.
После еды я мог рассматривать комнату. Когда смотреть надоедало - я спал. Мне не снились сны. Только однажды, я увидел сон. Долгий и непонятный сон. Страшный, но вместе с тем захватывающий и манящий за собой.
"Капли, капли, и снова капли...
Странный сон дитя.
Твой силуэт - среди дождя,
Я - только миг, за тем - совсем другой,
И снова миг на теле сотен лет.
Менял мужчин, одежды, женщин, деньги
И возвращался в тленной плоти
к началу, что бы возрадиться.
За тем - опять в дорогу в новой тоге,
с посохом в руке, мешком,
А ты... Кто ты?
Рабыня, королева, лучший враг, палач,
начальник подземелья... Взгляд, властная рука,
смертельный меч, тапор возмездья, стакан воды..
И это ты.
Судьба.
Между едой, сном и созерцанием четырёх сырых стен, я мог ещё и писать. Или рисовать. Наблюдал падение капель из протекающих труб и рисовал. Ловил ритм их гибели на бетонном полу и писал дневник...
Меня несёт поезд, за окном мелькают декорации жизни. Они неподвижны. Моя жизнь вот так и пройдёт - слишком быстро. Мне не страшно. Я видел её. Я еду по ней. Между пунктом А и Б есть время собрать мятые листки бумаги и переписать их в одну тетрадь. Только теперь мои записи можно назвать дневником. Тогда же, Во вселенной - подвале они были всего лишь нечёткими отпечатками моего нового пробуждающегося сознания.