-Да, он самый. -ответил я, скрывая растерянность: вряд ли утром в Новоалексеевке группа мужчин на девятке и мерине ждали другого Николая Георгиевича.
Стриженный почти налысо, загорелый и со шрамом через всю левую часть сурового, как из гранита, лица. Шрам прерывался на глазу и уходил вниз до самого подбородка. Он смерил меня оценивающим взглядом и протянул руку.
-Для друзей - просто Шрам. Официально - Геннадий Дмитриевич Купчик. Глава службы безопасности холдинга "Радуга". А если не для протокола, скажи, Николай, кого в Одессе знаешь? Не по наслышке, а так, в живую. Я давно не выезжал за пределы города, а сюда из Одессы перебрался.
-Стояна знаю. В друзьях не были, но по делам пересекались. Сейчас в Одессе не спокойно. После смерти Карабаса дележка началась…
-А ты, учитель, ни как дела имел? Стоян человек серьезный. За тебя не слышал.
-Геннадий Дмитриевич, что бы не было лишних мансов, скажу Вам так: отец покойный говорил, когда ему вертухай в лицо пистолет тыкал, а он бродягу стреляного штопал: масть - костюм карнавальный, кому с парадного, кому с заднего. Он бежал, ты стрелял. А мне штопать. Стреляй в меня - завтра тебя кто будет латать? В блатные не лезу, но и не фраер. Болтать не буду. Если что на меня есть у кого, малява придет.
Шрам поправил очки, перед этим кинув на меня из под них оценивающий взгляд.
-Я тебя понял, Николай Георгиевич…Уважаю, настоящий одессит! Ты, вижу, правильный. - кивнул головой Шрам, - Поехали. Иваныч за тобой прислал.
Разговор со Шрамом был для меня полной неожиданностью. Как такой человек, как Иваныч, послал меня встречать тертых уголовников?
К тому же Зимин не входил ни в какой холдинг. И вдруг люди, которым было бы весьма не по масти работать с человеком из спецслужб, пусть даже ветераном, относятся к нему, как к своему старшему.
Какой неожиданный поворот событий, а я всего лишь школьный учитель!
Что здесь происходит, и куда я попал?
По пути в Ольговск меня не беспокоили лишними расспросами, но я просидел в напряжении минут сорок, пока ехали. Люди в салоне вообще выглядели безучастными: кто спал, кто просто сидел, уставившись в окно.
За окном тянулись лесополосы, а в просветах виднелись зеленые поля. Однообразный пейзаж юга Украины. И вдруг, свернувши с дороги в проезд через лесополосу, мы оказались на хорошо асфальтированной дороге, которая вела к домам, утопающим в зелени дворов. По мере движения возникали снова и снова дома, напоминавшие по своей архитектуре от трех до пяти этажей коттеджи санатория, с лентами лоджий вдоль всего фасада. На лоджии выходили большие стеклянные двери. Окна квартир были такие большие и стеклянные, словно витрины. Вероятно, архитекторы города были впечатлены работами Ле Корбюзье.
Заинтересованный видами из окна, я заприметил одну интересную особенность. Чем дальше от проезжей части было наблюдаемое, то ли дом, то ли двор, тем не ухоженней все эти выглядело. Складывалось ощущение, что за обустройством города следили лишь там, где это бросалось в глаза. Казалось, город вырастает из хаоса естественных зарослей и заброшенных строений.
Было уже десять утра, обычно в это время городская жизнь уже кипит: домохозяйки и пенсионеры спешат за первыми покупками, работники управлений занимают кафе и булочные ради святого второго завтрака и чашечки кофе. Но в Ольговске на улицах было неестественно мало людей и выглядели они так, словно на часах стрелки показывали начало восьмого вечера. Я даже заметил вслух:
-Город не маленький, а людей у вас по пальцам пересчитать можно.
-У нас тут своя жизнь, Колян! Все работаем! - улыбнулся Купчик, заглядывая на меня в зеркало заднего вида.
Машины довезли нас, как я предположил, в центр города и остановились у кафе с названием "Центральное".
-Ну, братан, мы приехали. - обернулся ко мне Купчик с первого сидения. - Иваныч тебя ждет. Про нас словечко замолви, что встретили, как и полагается.
-Конечно передам. Спасибо! - мы пожали друг другу руки и я отправился в кафе со своим дорожным чемоданчиком.
Иваныч
Иваныч меня встретил радушно, но не мог скрыть тяжести предстоящего сообщения. Он понимал, что я уже знаю о своей потере. Мы долго молчали. Все было понятно и без слов. На столе остывал заваренный в турке кофе. Дым от сигарет тянулся тонкими струйками под потолок кафе, где шуршал лопастями старинный вентилятор.
-Кофе у нас заваривают отменный. - сказал Иваныч, наливая мне в чашку из турки, медленно, аккуратно. - Тебя, одессита есть чем удивить. Он всегда был сильный. - Иваныч устремил свой взгляд куда-то за окно, вдаль. Он словно заглядывал в прошлое. - Семьдесят девять лет. За его плечами лагерь, о котором твоему поколению учителя на уроках истории вычитывали из конспектов. Ты помнишь, тогда новых учебников еще не напечатали. Все спешили переписать историю. Он поднимал на ноги людей, которых потом отправляли на смерть. Он смог выйти из ада войны и остаться человеком. После войны, с его опытом, продолжил практику, создал семью, выдержал насмешки и издевательства в свой адрес и в адрес жены. Большая разница в возрасте не приветствовалась в обществе. Дал тебе образование... И только потеря Лиды, сумевшей в его осень жизни внести звон весны, оборвала жизненный путь. Зима пришла слишком резко. Зиму он не любил. Еще с фронта.