-Она чистая, не бойся. Я её ещё не одевал...
-Я не про это... - отмахнулась Ира, - Я не разу не видела Вас в ней.
Повода не было. Так взял, на всякий случай. Может, думал, торжество будет какое - нибудь.
-А мне она нравиться. - улыбнулась Ира.
-А я свитер одену, - решила Катя, и выхватив его из моих рук, приложила себе к плечам, - Ирка, как мне? Идёт?-
Девчонки переглянулись между собой и покосились на меня. Я почувствовал, что сейчас должен удалиться.
-Когда смените одежду, вещи положите на камин. Я вам покажу место. Пойду, приготовлю кофе.
-И пирожные! - добавила Катя.
-И пирожные конечно! - подтвердил я.
Пока я занимался чайником, Катя и Ира успели переодеться и занялись исследованием моей подсобки. Сначала, их заинтересовали чучела птиц и насекомых на полках. Они их долго рассматривали, о чём-то говорили и временами тихо смеялись. Потом, я услышал, как они добрались до моего магнитофона и кассет, когда им наскучили чучела животных и бабочек.
Несколько кассет по неаккуратности упало на пол с громким стуком. Девчонки затихли, еле сдерживая смех. Выждав время, и не увидев с моей стороны никакой реакции, они подобрали кассеты, перебрали их и остановились. Наступила тишина. Я подумал, что их что-то привлекло. Моя догадка оправдалась. Клацнули кнопки магнитофона.
Катя, давай эту. Тут же есть эта, прикольная такая. Мы под нее... помнишь?
-Какая такая прикольная? - спросила непонимая Катя, - Энигма, что ли?
-Да, Энигма.
-А песня какая?
-Мел - крупа, и там еще девка так дышит...
Ира изобразила томное дыхание и получилось у нее достаточно громко.
-Ира, какие мел с крупой? - засмеялась Катя. - Ты сама мел-крупа!
-А что? Ну, слышится так.
Я чуть высунулся из-за дверного косяка.
-Это латынь.
-И что это значит? - полюбопытствовала Ира.
-Mea Culpa. Переводится, как "Моя вина. Грешен." Это формула покаяния и исповеди у католиков с одиннадцатого века. Человек признает, что грешен по своей вине. По сути, человек не может более сказать, что в его грехах виноваты внешние причины. Он не может сказать, что он согрешил, потому что его к греху подвели. Он признает, что сам шел к греху.
-Тебе ясно, Ирка! Ты - грешница!
-Такая же, как и ты, испорченная и развратная!
-Странно, я думал вы знаете… - вдруг вырвалось у меня.
Девчонки не услышали меня.
Из динамиков потекли знакомые мне звуки. "Enigma". Мне показалось, что со своими музыкальными пристрастиями я для них, наверное, буду выглядеть динозавром. Однако девчонки не выключили музыку.
Я, воспылав любопытством, прокрался к двери и заглянул в комнату. То, что я увидел - поразило меня и лишило возможности двигаться. Две мои ученицы, в один миг превратились в настоящих бестий и выделывали на маленьком пяточке между шкафами такие фигуры, что казалось, танцуют они не в подсобке учителя биологии, а в стенах католического храма. В песне обращались к господу, а девчонки под звуки музыки, исполняли запретный демонический танец.
Влажные волосы, сбившиеся в космы, вздымались и разлетались веером при резких движениях их голов, юные тела изгибались змеями, терлись обнаженными животами, бёдра обеих двигались синхронно, касаясь друга друга внутренней стороной, словно были частью одного целого. Их движениями управляла сама природа, ещё не убитая человеческим бытом и понятиями морали взрослого человека.
Чайник на плите предательски засвистел, и девчонки обернулись к двери. Я не успел спрятаться. Ира и Катя растерянно уставились на меня.
-Мы тут, это, магнитофон нашли... - оправдалась Катя, - ничего, что мы поставили вашу кассету?
Раскрасневшись в миг они сорвались в нарочитый хохот.
-Я... я спросить хотел: вам, сколько сахара в кофе? И... у меня есть ещё конфеты. Вы будете конфеты?
Девчонки стали смеяться еще сильнее, превратив мои слова в понятную только им шутку.
Кофе мы пили молча. Напряженное молчание каждый из нас оправдывал глотками горячего напитка, постукиванием ложечкой по чашке, хрустом глазированных пирожных и шелестом фантиков конфет. Себя я чувствовал больше чем неловко. Я словно вторгся не на свою территорию, я увидел то, что не предназначалось для моих глаз. Я увидел интимную тайну, в которую меня никто не посвящал.
Катя и Ира вторили моему молчанию. Они думали о том, что я видел их танец. Их взгляды то на меня, то друг на друга, ещё больше заставляли чувствовать себя не в своей тарелке. Сам себе я казался старым, безобразным и даже уродливым. Хотелось вскочить и покинуть помещение. Оставить их. Потом была дикая мысль выгнать их или просто отругать по какому либо поводу. Я хотел разрядить обстановку. Обстановка вынуждала сознание порождать пугающие желания, ещё не чёткие, не явные, но уже опасные.