Mea Culpa
Дождь. Первый дождь весны. Дождь штрихами набрасывает на мир серый тон. Оставляет контуры и силуэты, чтобы потом, следующее за ним солнце раскрасило картину новыми цветами после зимы. Постоянство закона обновления, не изменяемое от сезона к сезону.
На асфальте - лужи. В лужах - игривые пузыри. Пузыри сталкиваются, сливаются в одно целое, а затем лопаются. Миг - и пузырей больше нет. Ты не замечаешь, как на их месте возникают другие и повторяют короткую жизнь.
Я долго смотрю на серый асфальт школьного двора, изрисованный квадратами "классиков". Дождь смывает "классики", но завтра, детская рука снова прочертит линии. Завтра детские ноги будут прыгать из квадрата в квадрат. Единица, двойка. тройка, четвёрка...
Мокрый асфальт уже не помнит ног Иры и Кати. Мокрые стёкла окон кабинета биологии напротив не помнят отражений Иры и Кати. И ни я уже смотрю сквозь стёкла окон на школьный двор. За моим рабочим столом сидит другой человек. Он преподает урок ученикам. Я не хочу, чтобы среди учеников был кто-либо, похожий на Иру и Катю. Так - слишком больно, так - слишком жестоко. Я не хочу, чтобы учитель был таким, как я. Пусть он будет жестоким, пусть будет грубым и безразличным, пусть не заметит вспышки, не ощутит огня. Макаренко не всё сказал. И я теперь знаю, что он не сказал, только знание обошлось в слишком высокую цену.
Я разжимаю руку: в ней - маленькая пластиковая коробочка из-под запонок отца. Капли бьют в прозрачный пластик и рассыпаются на неисчислимые прозрачные осколки. Влага стекает по запястью в рукав. Запонки стоили дорого. Но там сейчас лежат несколько волосков, цена которых несоизмерима с ценой серебра и полудрагоценных камушков. Их цена соизмерима только со смыслом подарка, который когда-то давно отцу сделала мать в знак любви.
Белые и чёрные - два волоска. Это всё, что мне осталось от Них. Это всё, что осталось от меня.
Лучше бы я умер. Вместе с Ними. Почему я остался жить? Для чего? Наверное, чтобы хоть один человек на земле хранил в своём сознании боль убитой любви?
Любовь... Как много о ней говорят люди. Как много в неё вкладывают. Как много от неё хотят. Но от любви нельзя требовать чего-то большего, чем она сама есть, потому что большего, чем она, нет ничего во всём мире.
Иной путь только смерть...
Чаще всего я вспоминаю Их танец.
Боль и ничего кроме боли.
Любовь губила их. Их любовь была обречена. Они знали это ещё за долго до того, как я увидел это собственными глазами. Я был готов в тот момент уничтожить всё, что могло им угрожать, и проклял сам себя. Не знал тогда, что причиной их гибели стану сам.
Эпизод из фронтовой жизни моего отца....
Камера. Наш сранный мир - это камера, куда нас кидают с самого детства и давят газом обещаний и несбыточных надежд. Газом иллюзии счастья. И тех, кто не желает его вдыхать, кто не желает принимать его в своё нутро - уничтожают. Их руки отдирают от лиц, бьют под дых, чтобы в следующий миг униженный и сломленный мог сделать один решающий глоток, после которого назад пути не будет.
Умирают все. И те, кто принял газ и те, кто отказался. Но умирают по-разному. Есть разница и смысл, как уйти из этой камеры. Можно умереть, так и не распрощавшись с ядом иллюзий, а можно уйти в свой мир. В свою Нирвану.
Камера. Они ушли из неё. Я - остался.
Третий путь. Я должен жить. Пока в этом мире есть хоть один человек, который получил откровение - Нирвана будет существовать. И не имеет значения, с кем мы туда пойдём. С тем, кто не ты - туда ворота закрыты.
Когда нибудь, и я приду к ним, но сейчас, кроме меня должен быть ещё человек, который примет их откровение.
Звук шагов вывел меня из оцепенения. Наверное, кто-то из родителей младшеклассников.
Шаги неспешные, замедляются.
Понимаю, что за моей спиной две женщины, они остановились и молчат. Надо уходить, чтобы не привлекать к себе внимание. Качнувшись, делаю пару шагов, борясь с желанием обернуться. Женщины следуют за мной.
Снова остановившись, я медленно оборачиваюсь. Две незнакомки. Они смотрят на меня. Блондинка протянула руку и взяла руку брюнетки. Я не слышал, что они говорили, но я видел, что произнесли их губы.
Первой моей мыслью после оцепенения, была мысль о смерти. Женщины, наверное читали мои мысли... Они сами подошли ко мне. Знакомые черты лиц вызывали у меня истерическую реакцию: я боялся и я радовался в равной мере.
Дождь не прерывался ни на минуту, ни на миг. Мы в троем были в плащах, но без головных уборов. Промокли уже и снаружи и внутри, затекающей за воротник водой.
-Нас не только объявили погибшими. Нас разлучили. - произнесла Ира, - Но мы нашли друг друга и пришли за тобой.