Таня отключается, а Ларионова растерянно прижимает мобильный к губам.
— Ну как, подруга Таня тебе очень помогла? Не зря ей духи купила? А, кстати, самолетик кому, Сычу или тоже Тане? — продолжаю изгаляться я. — Кстати, насчет Сыча… ценю твоё остроумие. А меня ты как назвала? — Ларионова побледнела. — Ну, так как? — не отстаю я.
— Никак. Из-извините, Алексей Михайлович, а вы про «Сыча» ВладимВладимирычу скажете?
— Нет, не скажу. Я буду нем, как Рыбы.
— А почему как «рыбы»? — Ларионова немедленно навострила уши.
— Ни по чему, — отрезал я. — Так как насчёт моего номера?
— Хорошо, я приду. — Лена отворачивается.
— Молодец, Ларионова, — похвалил её я. — Ну всё, иди отдыхай. И к вечеринке готовься. Кстати, не хочешь оставить мне один танец в качестве благодарности?
— А вы что, идёте с нами на вечерний коктейль-party? — Ошарашенная Лена чуть не падает на лавочку. Я злорадно киваю и, насвистывая «maybe, maybe…», готовлюсь отойти, когда слышу:
— Алексей Михайлович, я на фуршет не пойду. Я себя плохо чувствую. И у меня нет подходящего платья, и я…
— Ах да, — оборачиваюсь, — совсем забыл. Это — моё второе условие.
Дружелюбно похлопал её по плечу, развернулся, пошёл досматривать конференцию».
Глава 5. Kungelei
Схватка бульдогов под ковром — ничего не видно, только время от времени вываливается загрызенный насмерть бульдог.
28.
«Я его ненавижу. Я его презираю. Почему он так меня подавляет? Потому что я не уверена в себе? Да, я могу обжечь словом не хуже раскалённой плиты, но только в редких случаях. Я никогда не была сильной и беспощадной, твёрдой и независимой. Нет у меня ни гипнотических глаз, ни чувственного голоса, который проникает в душу. Я плохо владею собой, и на моём лице всегда заметны и замешательство, и волнение. И мне совсем не безразлично мнение других людей обо мне. Я очень нуждаюсь в добрых словах и хороших оценках.
В моём доме всегда главенствовал отец, потом — отчим. Когда отчим умер, контроль перешёл к маме, после неё — к Максу. С Сафроновым мы редко ссорились, но даже если такое случалось, то я припасала свой гнев для выяснения отношений только наедине. Потому что у меня, по большому счёту, есть лишь одно хорошее качество: я никогда не забываю добра, однажды мне оказанного.
Именно поэтому я и влезла в ту схему с отмывом денег.
В «Ирбис» меня устроил Кристенссен. Сиротиной был нужен кто-то в помощь, а моё резюме висело на ленте в отделе кадров «Systems One». Кристоф побеседовал со мной, а потом порекомендовал меня в партнёрский отдел «Ирбис». Почему он так сделал — я не знаю, но я благодарна ему за то, что он дал мне это место и возможность сделать карьеру. И я отрабатывала за это, как могла.
Ну и что мне теперь делать? Рассказать об этом Андрееву? Но тогда я подставлю Кристофа. Валить всё на Таню? Но у Сиротиной и так уже проблемы с Сычом. Так что же мне делать?
Хочу домой. Хочу, чтобы Макс был рядом. А может быть, мне просто взять и позвонить маме? Она — своеобразный человек, но она очень меня любит. И она много знает. Она много читает, и порой мне кажется, что моя мама говорит не от себя, а из прочитанных ею книг.
И тут в моей голове всплывает одна сказанная мамой фраза. Правда, мама соотнесла её с подарком Макса, принесшего мне на день рождения традиционный букет глянцево-розовых роз. «Знаешь, Лена, — мама задумчиво тронула шипы на самом красивом и самом розовом цветке. — Есть такой растение, называется чертополох. Огромный и колючий, он считается символом того месяца, в котором родилась ты. У этого цветка есть аромат, который мало кто замечает. Чертополох пахнет, как дурманящая весенняя ночь. Вот и ты у меня такая же… У тебя есть характер и к тебе никогда не подходил розовый цвет. И ты сама поймешь это, когда встретишь мужчину, который полюбит тебя всем сердцем, со всей заботой…»
Мужчина, который любит меня, это Макс. А Андреев меня просто хочет. Как, наверно, хотел в детстве заводной вертолётик: чтоб поиграть, разломать и выбросить. Ну, зачем я ему? Чтобы воспользоваться моей промашкой и переспать со мной? Или, чтобы широким бреднем прочесать нашу с Таней «работу» и получить очередной бонус?