Прочитав в моем взгляде обещание прилюдно надрать ей задницу в случае отказа от брудершафта, Ларионова тяжко вздыхает, точно у неё сегодня последний ужин с семейством Борджиа. Неохотно подносит к губам стаканчик с «мартини». Тянет носом, мгновение — и у неё широко распахиваются глаза.
— Нет, я такое не буду пить, — начинает она. — Я вообще не пью. Я…
— Что такое? — Поймав её взгляд, сунул «баккарди» Светке и, пока та хлопала глазами, перехватил руку Лены. Направил её стакан к её губам. А другую ладонь завёл ей на талию. Пользуясь тем, что её задн… то есть, её «бэкофис» прикрывает барная стойка, направляю руку туда, где узкая талия переходит в плавный изгиб бёдер. После чего расчётливо заезжаю пальцем за тонкую кромку шифона и принимаюсь поглаживать место, увенчанное ямочками. Это прикосновение — одно из лучших ощущений, которые я когда-либо испытывал. И Ларионова, судя по всему, тоже: она открывает рот, как вытащенная из воды рыбка, покрывается алым румянцем и выкатывает на меня потрясённые глаза.
— Вы… вы… — ахает она.
— Тихо. Пей лучше! — Я смеюсь, надавливаю пальцем на ямочку, что вызывает на атласной спине Ларионовой миллион бойких мурашек, после чего аккуратно заливаю в рот Лены остатки того коктейля, который стоило бы назвать не «мартини» с соком, а «одна из самых гадких проделок Алексея Андреева».
— Я… мне же пить нельзя, — кашляет Ларионова.
— Правда? — фальшиво соболезную я. Ларионова чуть ли не падает. — Ах, какая неприятность, — продолжаю я, поглаживая её спинку. — Бармен, видимо, что-то не так понял. Я-то просил один стакан с чистым соком для тебя. А что, тебе действительно пить нельзя?
Ларионова кивает с убитым видом. Аверина уставилась на неё, потом на меня. Со стуком отставила бокалы на поднос подлетевшего к ней официанта и уперла руки в боки.
— Алексей, ты что задумал? — шипит этот питерский аргус в юбке.
— Ничего, ничего. Мне надо на свежий воздух, — шепчет моя жертва в шифоне.
— Лен, я с тобой! — Аверина кидает на меня выразительный взгляд («ну и сволочь ты, Лёша!») и помогает Ларионовой пройти к выходу. Краем глаз замечаю, что с ними увязывается и та, рыжая.
А теперь последняя комбинация, самая наглая и абсолютно честная. Я иду к Кристенссену, кивком головы отзываю его в сторону. Ошарашенный таким панибратством, Кристоф невольно делает шаг ко мне. Потом соображает, что вообще-то хозяин тут он, — и окаменевает.
— У меня неприятности, — пока Кристоф не пришёл в себя, быстро говорю я. — Во-первых, здесь Аверина. Уж не знаю, кто придумал пригласить Светлану Юрьевну на эту конференцию, — я ехидно гляжу на Кристофа, — но лично у меня нет полной уверенности, что она правильно поняла наш с ней разговор относительно длинных историй… В общем, скандал не уместен, и я бы предпочёл уйти сейчас, исчезнув тихо и быстро. Вы как, не будете возражать? — Кристоф теряет дар речи и превращается в айсберг. — Во-вторых, — штурмом беру я эту ледяную горку, — у меня проблемы с вашей Ларионовой. Я решил за ней поухаживать, как вы и просили: всучил ей бокал с «мартини» и соком. А она, не разобравшись, выпила. А оказалось, ей пить нельзя. Так что сейчас Ларионова на улице, и, по-моему, ей очень плохо. Собственно, вот и мой предлог, чтобы уйти отсюда, потому что теперь Ларионову надо в гостиницу отвезти, и, если что — пригласить ей врача. Остаётся вопрос, как убрать Аверину, которая может потащиться следом за мной? — У Кристенссена мелко дрожит левое веко. — Идиотская история, — фальшиво соглашаюсь я, — впрочем, могу остаться и посмотреть, чем всё это закончится.
— Скажи этой… Светлане, что я жду её здесь. Скажи, я хочу поговорить с ней. Прямо сейчас скажи, — шелестит Кристенссен. — Мне нужна фирма «Ирбис». Ты нужен Магде. Всё, ступай. Делай.
Если бы не серьёзность ситуации, я бы расхохотался. Я, трус, лгун и враль, впервые сказал правду, а Кристоф сам снял штаны и наклонился. Исчез мой вечный палач. Спёкся мой гениальный мучитель. И я, глядя в глаза Кристофу, искренне говорю:
— Что ж, спасибо. Да, а что передать Магде? Сегодня я собирался к ней в Брондбю. Вы возражать не будете?
Кристоф смотрит на меня, шевелит пальцами:
— Передай ей, что я очень её люблю. А ещё — мои пожелания вам обоим прекрасно провести вечер.
Пожимаю Кристофу руку, последний раз обвожу глазами зал «Krebsegaarden». Вот мои личные декорации kungelei, схватки двух бульдогов под ковром — безупречно разыгранная пьеса для той, кто никогда не узнает, почему я на это пошёл. Кивнул всем. Извинился, что был здесь недолго, всего десять минут. Покровительственно похлопал по плечу Дениса, бросившегося ко мне через весь зал с визиткой. Заглянул в гардероб, подумал и прихватил с вешалки единственный серый жакет, вышел на улицу. Углядел у фонарного столба несчастную Ларионову, подпрыгивающую возле неё Аверину и стоявшую рядом Савельеву. Подошёл к этой троице, набросил жакет на плечи мелко дрожащей Лене: