— Твоё?
Ларионова кивнула и вцепилась в рукава куртки.
— Лёш, что происходит? — отгоняя взглядом рыжую, очень тихо и очень зло прошипела Аверина. Но Савельева никуда не ушла. Стоит, оттопырив нижнюю губу, уши поставила домиком и донимает меня этим своим неприятным и неприязненным взглядом.
— Извините, а мы не могли бы поговорить без вас? — спросил я у неё уже без всяких экивоков на вежливость. Савельева вспыхнула, отошла, но продолжила мазать по мне глазами.
— Лёш, это грубо, — прищуривается Аверина.
— Ты по поводу этой рыжей?
— Нет, я по поводу Лены. Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Потому что если ей действительно пить нельзя, а ты специально её подпоил, то…
— Свет, во-первых, я не люблю замечаний, отпущенных в мой адрес. Во-вторых, я сейчас отвезу в гостиницу твою Ларионову, и, если ей действительно так плохо, как ты меня уверяешь, то первым делом я отправлю к ней врача по своей личной страховке. И, в-третьих, ты сейчас пойдешь к Кристофу, потому что он тебя ждет.
У Светы округляются глаза:
— Лёш, а зачем я ему?
— А я знаю? Да не бойся, иди, — подталкиваю испуганную Светку в сторону ресторана. — Да, и позволь мне дать тебе один совет. Постарайся обворожить Кристофа. У тебя получится.
— Откуда ты знаешь? — ворчит Аверина и поправляет прическу.
— А у меня опыт был, — поддразнил я её. На лице моей «экс» моментально расцветает улыбка, когда-то меня пленившая.
— Вот прямо так, да? — заговорщицки шепчет Светка.
— Вот прям так, да, — киваю я. — Всё, иди. Не трать время.
Аверина послушно упархивает в ресторан. Савельева остается стоять и на меня пялиться.
«Ей-то что надо? А, плевать… Она-то мне что сделает?»
Подозвал ждавшее меня такси, усадил Ларионову на заднее сидение. Сам устроился рядом:
— «Марриотт», Эресунн.
Ларионова пытается сфокусировать на мне взгляд.
— Мы… что мы делаем? — с трудом шепчет она.
— Ничего. Я везу тебя в гостиницу. Тебе очень плохо?
— Н-нет, — она качается головой. — Только всё… всё кружится.
— Тогда пока просто посиди и подыши в окошко, хорошо?
— Х-хорошо. А п-потом?
— А потом будет литр кофе для тебя и разговор по душам для меня. Это — всё.
Ларионова послушно кивает и подставляет лицо струям воздуха, льющимся из приоткрытого для неё окна. Я откидываюсь на сидении. Закрыл глаза, прижал к подголовнику ноющий затылок.
«Как же я устал, — думаю я, — как же мне надоело подбирать к тебе ключи, пробивать стены, искать подходы, а в итоге корчить из себя твоего спасителя. Трахнуть бы тебя сначала, а потом разговаривать с тобой по итогам нашего раза. Но шантаж — это подло, а фальшивый оргазм в благодарность — это вообще не для меня».
— Ик. А мне нравится в Дании!
Открываю глаза и медленно поворачиваюсь к Лене. Оказалось, Ларионова успела вцепиться в кресло водителя, подвернуть под себя ногу на двенадцатисантиметровом каблуке и прижать нос к окошку.
— Лен, что, прости? — рискнул переспросить я.
— Я грю, мне нра-нравится в Дании… У-ух, башня. Нет, их там две. Ра-ратуши. Или ратуши?.. Я про ик-них читала, — и Ларионова захихикала. Пока я приходил в себя от этой новой Лены, Лариона отцепилась от сидения, и, потеряв равновесие, завалилась на меня. Залилась жизнерадостным смехом, схватила меня за руку и, едва не вырвав мне из предплечья сустав, потянула меня к окошку:
— Да п-смотри ты сам. Ик! Ну что ты сидишь, как бу-бука?
Я моргнул. Перехватил в зеркало заднего вида такой же озадаченный взгляд водителя, не выдержал — и расхохотался. Жаль, конечно, что я подпоил её, но датая Лена — нечто. Сидит, таращится в окно, неунывающе улыбается, что-то безмятежно напевает себе под нос и поглаживает моё запястье. Она была нереально забавной и трогательной в этой своей непосредственности. Спрятав улыбку (облокотился на спинку сидения и прижал к губам пальцы), стал ждать, чем всё это закончится. И Ларионова не подвела.
— Ты-ик не думай, — она сурово сдвинула брови, — я — ик! — видела твоё выступление на кон-конференции. Супер ты выступаешь… А лопата откуда, ик?