— Лопата? А в гостинице отобрал. У дворника.
— А-а. Ну, тогда ты ваще молодец, — уважительно говорит Ларионова и, пытаясь сесть ровней, хватает меня за колено. — Жаль только, что ты, бабник, Лёха. Ик!
Повисает пауза.
— Что? — не веря своим ушам, ахнул я.
— Ну, ты же ба-абник, — терпеливо объясняет мне Лена, — а я та-таких не люблю. И мой Макс это знает!
— Так, стоп. К чёрту твоего архитектора. — Я тру лоб, пытаясь осмыслить услышанное. — Ты… ты что, так меня называла? Лёха? Бабник?
— И-гы. Гы. Ик.
— Ну, спасибо, — мрачно киваю я.
— Не, не за что… А ска-ажи, — и Лена заговорщицки подмигивает мне, — а ведь я тебе очень нравлюсь?
— Не поверишь — безумно, — скриплю я, всё ещё переваривая «бабника».
— Че-честно? — радуется Лена.
— Честно. Особенно, когда выпьешь. А теперь сядь ровно и отпусти мою ногу.
— А я вообще не пью-ик! — возмущается Ларионова, трёт глаза, размазывает тушь и моментально превращается в забавную мишку-панду. — Это ты подпоил меня, Алексей Михайл-ык-ич.
— Да ладно, там было-то всего ничего… Лен, скажи, тебе очень плохо, раз ты несёшь такое? Завтра ведь от стыда сгоришь.
— Не-а, — жизнерадостно улыбается Лена. — Я тебя больше не б-боюсь. Я же — чертополох!
В безумстве пьяных всегда есть своя логика и одна исключительная мысль, рожденная ещё в трезвой, не одурманенной алкоголем, голове. Главное, уметь эту мысль вытащить.
— А почему чертополох?
— Ну, какой же ты тупой! — обижается Лена. — Вот ты-ик когда родился?
— Третьего марта, — помедлив, признаюсь я, — а что?
— Вот. Значит, ты, ик, Рыбы. По гороскопу. — И радостная Ларионова хлопает меня по лбу, чуть не выбив мне глаз.
— Лен, осторожней!
А она смеётся:
— «Буду нем, как Рыбы». Теперь ясно, пчму у тебя такие глаза.
— Какие «такие»? — Трижды пожалев, что вообще затеял этот разговор, я пытаюсь усадить её ровно.
— Ну, та-такие, п-прозрачные. Как вода. А я чертополох. Я родилась в ноябре. Я — Скорпион. Настоящий! — и Ларионова делает страшные глаза. — Понимаешь теперь, почему нас тянет друг к другу?
— Что?
— Тихо! Щас я тебе докажу, — И Ларионова, очертя пьяной головой полный круг, бросается мне на шею.
— Лен… Лена…
— Тихо! Открой рот, — весело требует Ларионова.
— Лен… да ё ты моё… Лен!.. Лена…
Но Ларионова, хохоча, ловко просовывает мне в рот кончик языка со вкусом «мартини». После краткой битвы за её нравственность и свои принципы (пьяных не трогать и не обижать), наплевал на всё и позволил ей делать то, что ей самой хочется. И Ларионова начинает упоённо целоваться со мной. Нацеловавшись вдоволь, удовлетворённо вздохнула, сползла по сидению вниз и по-свойски уложила мне на плечо свою взлохмаченную голову.
— Ты мне п-правда нра-нравишься, — тоскливо шепчет она, — очень нравишься. Честно. Но у меня есть Макс. И я из-менять не бу-ду. Потому что это — неправильно. Ик…
Поражённый, смотрю на неё. А она закрывает глазки и со вдохом устраивается у меня на груди. Хотел от неё отодвинуться, но вместо этого вздохнул, притянул поближе и накрыл ладонью её разведённые ноги, пряча голые коленки от нескромного взгляда таксиста.
— Ты что? — Лена всхлипнула.
— Ничего… Ты молодец, Ларионова. И ты всё правильно сделала… А теперь просто спи.
Полчаса спустя, побывав во всех пробках, подъезжаем к гостинице. Передал водителю плату за проезд, вышел из машины. Открыл дверцу, наклонился, чтобы взять Лену на руки — и увидел два злых, упёртых в меня карих глаза.
— Лен? — недоверчиво зову я её. — Лен, ты что?
— Ты… вы что себе позволяете? — шипит Ларионова. — Вы, здесь, со мной, в машине… вы же меня целовали!
— Вообще-то, ты первой начала, — справедливо замечаю я и протягиваю ей руку. — Пойдём, я тебя в номер провожу.
— Никуда я вами не пойду! — Ларионова запахивается в жакет и воинственно кладёт ногу на ногу. А я понимаю, что над нашим коротким перемирием пролетела птица обломинго.
— Лен, — оглядываюсь вокруг, — не устраивай мне сцен.
— Повторяю. Я. С вами. Никуда. Не пойду. Ик… Ой, мамочки! — Ларионова испуганно прикрывает ладонью рот и заливается краской.
— Лен, — вздыхаю я, — я очень устал. Ты поддатая. Я…
— Я уже трезвая! — надменно замечает Лена.
— Ну, хорошо. Ты уже трезвая, — послушно киваю я. — Но здесь везде — тротуарная плитка. Не правильно поставишь свой каблук, и привет. А для нерезидентов медицина в Дании стоит очень дорого. Ну, подумай, зачем нам это всё? Ну давай, будь паинькой, хотя бы ради разнообразия. Пошли в гостиницу. Ты проспишься… то есть выспишься. Я отдохну. А утром мы поговорим на свежую голову, потому что есть одно важное дело, и я должен объяснить тебе…