— Отпустите меня. Немедленно, — потребовала я. Вместо этого он, не сводя с меня своих странных глаз, сделал новый толчок. Дождался моего ответного стона и повторил движение. То, что началось медленно, очень быстро переросло в таранящую последовательность. Кровать скрипела, я вскрикивала, Андреев хрипло дышал сквозь стиснутые зубы.
— Тебе нравится? — донеслось до меня. — Так хорошо? Ну, скажи мне.
— Нет. Нет. Нет, — в такт его движениям упорно скулила я.
«Да. Да… Да!»
— Ах, нет? — Толчки стали редкими, короткими. Теперь он дразнил меня. Ненавидя себя, я издала новый стон — предвестник второго оргазма. Я редко приходила к финишу дважды, и никогда — вот так. А сейчас это снова должно было случиться со мной. И с кем? С мужчиной, который не знал меня? Не любил? Для которого я была — кто?
— Кошечка… сладкая… кошечка…
Услышав это, я попыталась высвободить руки. Почувствовав мои трепыхания, Андреев вцепился в меня с удвоенной силой. Стиснул зубы, опять замедлился и взял другой темп.
— Тебе нравится? — услышала я. — Или всё ещё нет? Или сделаем по-другому? Или перевернуть тебя и взять тебя сзади? Или — прислонить к стене? Или — положить боком? Давай не стесняйся, сегодня твой праздник. — Он попытался добить словами то, что не мог сделать плотью. Поняв, что я близко, но не так, как он сам, Андреев чертыхнулся, рывком перевернул меня на живот и собрал в ту хрестоматийную позу, когда зад взлетает к потолку, а щека прижимается к простыням. Обвил руками мои ноги, дёрнул их в стороны и вдруг мягко лизнул меня. Я беспомощно закричала. Его язык тут же убрался, зато внутри оказались пальцы, и я услышала:
— Лен, ну пожалуйста, заканчивай сражаться с мной. А ещё лучше, подумай о чем-нибудь прекрасном, пока я… ах да. Ещё одна просьба: ты не могла бы убрать ото рта свои руки?
— За-зачем?
— Я хочу тебя слышать. Я хочу знать, что тебе нравится. — Провокационные движения внутри меня никак не сочетались с его ровным, спокойным голосом.
— В соседних номерах люди, — уже теряя голову, постанывая, попыталась вразумить его я.
— Ага. Завтра они либо съедут, либо пришлют нам цветы.
И я не выдержала — фыркнула.
— Вот и отлично, — подвёл он черту. — А теперь хватит дискуссий. Я тебе, блин, не вечный.
Но он был вечным.
Дождался, когда я закричу. Довёл до того момента, пока я не выгну спину, приглашая его в себя, и только тогда взял меня. Дальнейшее заставило меня вгрызаться в подушку, царапать её и умолять о пощаде. За два рывка до финиша он обвил мое горло ладонью, запрокинул мне голову и переплёл со мной взгляд.
— Schatze, kommen, — мягко позвал он. — Для меня.
И я кончила, как он просил — для него, под ним. Вместе с ним.
Обессилев, я лежала на животе, положив подбородок на руки и рассматривала его. Он, опираясь на локоть, чертил пальцем ласковые восьмерки по моей спине. Молчание явно затягивалось, но оно не напрягало меня. Зато, видимо, напрягло Андреева.
— Лен, скажи хоть что-нибудь, — тихо попросил он.
«Почему ты меня выбрал? Что будет дальше? Как мне теперь в глаза Максу смотреть? Я предала его? Но почему тогда меня не столько совесть мучает, сколько страх, что я для тебя никто, и что утром ты уйдёшь от меня и даже имени моего не вспомнишь?»
Я так ничего и не сказала ему: я просто отвернулась. Андреев вздохнул и убрал свою руку с моей спины.
— Ладно, пошли в душ, — отрешенно-спокойно предложил он. — А потом нам действительно надо поговорить.
— Нет, — пробормотала я. — Вы идите. Я потом, одна и сама.
— Опять на «вы»? Забавно… — Кровать скрипнула, Алексей, видимо, сел. — А, вообще, интересно, когда произойдет то, из-за чего я целый день на взводе? — задумчиво пробормотал он.
— И… и что же вы от меня ждёте? — обернулась я.
— Когда ты назовёшь меня по имени. Хотя бы раз — один-единственный раз. Я о многом прошу, да?
Потрясённая, я приподнялась на локтях. И вдруг ясно себе представила, каким Андреев был в детстве. Высокий, темноволосый и худощавый мальчик с неулыбчивыми глазами и привычкой сжимать рот и кулаки, чтобы не закричать и не сдаться. Он привык воевать, сражаясь один со всем миром. И весь его опыт с женщинами, который так не нравился мне, вдруг предстал в абсолютно ином свете. Да, он умел любить — он только не умел любить сердцем.