— Ясно. «Добрые» люди всё-таки и до вас добрались… Впрочем, позвольте полюбопытствовать: а как вы об этом узнали?
— Знакомые сообщили. А теперь разрешите с вами попрощаться, потому что я…
— Мы с Леной дружили. Все десять лет, с самого первого класса, — медленно, словно нехотя, произнесла Савельева. — А потом на меня обратил внимание наш одноклассник. Глеб… Его звали Глеб.
— Послушайте, мне это неинтересно, и я…
— Глеб нравился всем. И Лене он тоже нравился. Но она отступила. Из-за меня. Потому что я была в него влюблена. — Казалось, Савельева смотрит мимо меня и ничего не слышит. — За одно за это я бы всё — слышите? — всё для неё сделала. Ну, а дальше случилось… то самое… Нет, со мной Глеб не спал, — перехватив мой неприязненный взгляд, покачала головой «рыжая». — Глеб Лену ждал. А потом он каким-то образом узнал про её секрет. Ну, вы знаете, про какой… ну, что Лена абстинент… и что ей пить нельзя.
И пока на выпускном друзья Глеба брали меня в оборот, Глеб утащил Лену в пустой класс. Я пришла за ней ровно через десять минут. А оказалось, поздно… Нет, она не плакала. Она вообще ни при ком никогда не плачет. Она сказала, что ни в чём меня не винит. Она только попросила меня никому ничего не рассказывать. Просто… ну, после развода с отцом Лены у её матери только-только начали складываться отношения с новым мужем, и Лены боялась, что этот случай ещё больше отдалит её родителей друг от друга. Но я нарушила слово.
— То есть «благую» весть по школе разнёс не ваш Глеб, а вы?
Честно? Мне очень хотелось её ударить. Но я никогда не поднимал руку на женщину, и я сунул ладони в карманы.
— Нет, — Савельева покачала головой, — это был именно Глеб. Но это уже не важно. Важно другое: Лена так и не смогла простить меня. Нет, поверьте, она добрая, хорошая. В ней только одно плохо: она никогда и никому не прощает своего унижения. Даже если вы — всего лишь свидетель этому… И всё же, мне она помогла. После института я искала работу, а она устроила меня в «OilИнформ», где я сейчас и работаю. — Савельева придвинулась ближе ко мне и заглянула мне в лицо. — Только знаете, что? Лена никогда бы этого не сделала, если бы узнала, что это я рассказала про Глеба её отцу. Отец Лены — Григорий Александрович Поручиков. Он — владелец «OilИнформ». Я у него работаю. И это он наказал Глеба. — Савельева подняла на меня взгляд — презрительный, непрощающий. Я попытался что-то сказать, но тут пискнул мой телефон.
— Извините, секунду. — Я полез в карман. Вытащил мобильный и прочитал начало письма, «упавшего» мне на почту: «Уважаемый господин Андреев, компания «OilИнформ» заблокировала ваши акции, судебный иск… в течение двух дней просим прибыть в наш офис. Адвокатская контора «Бородин и партнёры».
— И последнее, Алексей Михайлович, — сквозь шум, назревающий в моих ушах, донёсся голос Савельевой. — Я, собственно, почему пыталась с вами поговорить? Я предупредить вас хотела. Я видела вчера, каким образом вы увезли Лену. Я хотела остановить её, но меня бы она не послушалась. Мне кажется, вы нравитесь ей. По-настоящему нравитесь. Что ж, её право… Но, если вы, как Глеб, посмеете её обидеть, то я поступлю, как и тогда, в школе. Я всё расскажу её отцу. И вам — не поздоровится.
Савельева кинула на меня последний взгляд, развернулась и пошла в гостиницу. А я рухнул на скамейку. Потер ладонями лицо, рассмеялся и не узнал свой голос.
— Вам ничего не придётся рассказывать, — прошептал я, — потому что ваша Лена уже это сделала…
И я даже знал, почему. И дело было не в Магде.
Лена посчитала меня циником, который использовал её промах с фальшивками, чтобы заслужить её вечную благодарность и определить себе в любовницы. Но она ошибалась.
Начнём с того, что циники — это бывшие романтики, которых хлёстко обработала и обобрала жизнь. Такие, как мы, обычно представляемся вам эдакими одиночками. Эта независимость и привлекает к нам людей. В итоге, роль циника становится наркотиком, и ты в неё врастаешь. Впоследствии ты делаешь всё, чтобы из роли не выбиться. И всё идёт своим путём, пока однажды ты не встретишь женщину. Сначала ты просто хочешь дотронуться до неё. Потом задаешься вопросом: а какая она, настоящая? Почему тебя тянет к ней? И ты действительно тянешься к ней, хотя по-прежнему уверяешь себя, что это — увлечение длиной в каких-то два-три дня. А потом происходит что-то, и это «что-то» берёт тебя в такие тиски, которые посильнее всех твоих принципов. Вот это и есть та точка отсчёта, когда будет разрушен твой защитный кокон.