— Лена, я бы хотел поговорить с тобой. Наедине, — подчеркнул Сафронов. Не успела я открыть рот, как Андреев сделал шаг вперёд, загоняя меня себе за спину.
— Наедине не получится, — отрезал он.
— Это почему? — возмутилась я.
— Это потому, что вчера «он» поднял на тебя руку. Если забыла, посмотри на свою щёку.
— Молодой человек, а вам не кажется, что вы лезете не в своё дело? В конце концов, эти пять лет вас в жизни Елены не было, — пророкотал Макс и принял позу под названием «ты грязь на моём сиянии».
— Нет, мне так не кажется, — рявкнул Алексей. — И кстати, я вам не молодой человек… «мой дорогой папа».
Это странное обращение, адресованное Максу, я вообще не поняла. Зато Сафронов позеленел и затаил дыхание. Я перевела вопросительный взгляд с затравленного Макса на боевого Лёху. Макс сглотнул и забормотал:
— Лен, всё не так просто. Я тебе сейчас всё объясню. Я…
— Вот только попробуй «ей» сейчас «всё объяснить», — пригрозил Лёха. — Вот только попробуй «ей» всё рассказать, и будешь иметь дело со своими адвокатами.
— А почему с адвокатами? — снова не к месту встряла я.
— Ну, кто-то же должен будет подать «за него» иск за побои с увечьями? — любезно пояснил Лёха.
— Лёш, заканчивай это, — поморщилась я, одёргивая своего спасителя, который сейчас очень напоминал задиристого мальчишку. — Максим, у нас… э-э, то есть у меня день с самого утра не задался. Извини меня, пожалуйста. Так что ты хотел мне сказать?
И тут Максим улыбнулся. Но это была уже не та улыбка, которую я знала. Не та открытая и широкая, которая так мне нравилась. Эта новая ухмылка напоминала оскал.
— Ах, вот в чем дело, — насмешливо процедил Максим, перемещаясь взглядом с Андреева на меня, и обратно. — То есть «этот» тебе ничего не сказал, да? Ну что ж, в таком случае, у меня ещё есть шанс вернуться в твою жизнь, когда «этот» тебе наскучит. В конце концов, у нас с тобой было хорошее прошлое. Именно поэтому я дам тебе время прийти в себя, самой всё обдумать и решить, что для тебя лучше: случайная связь с «этим», или нормальное будущее — но со мной. А пока, если не возражаешь, я заберу кое-какие вещи, — и Макс прошёл в спальню.
— Дрянь, — услышала я свистящий шёпот Андреева. — Arsch. Scheisse.
Я замерла. Когда Алексей переходил на «неправильный» немецкий язык, дело было плохо.
И я была трижды права: на ходу бросив мне: «Только сейчас не вмешивайся!», Алексей отправился следом за Максом.
— Лёша, не надо!
— Я сказал, не вмешивайся!
Таким тоном он не разговаривал со мной никогда. Я остановилась. Андреев шагнул в спальню и плотно затворил за собой дверь. А я принялась барражировать по коридору и нервно ломать руки. Но за дверью, как это ни странно, пока было тихо. Помолившись за двух дураков, сцепившихся из-за одной идиотки, я отправилась в кухню и тут до меня донёсся высокий голос Макса:
— Да, у меня есть дочь. Ну и что? «Эта» ведь — полуженщина! Ты хоть знаешь, сколько сил я потратил на то, чтобы вытащить её из дерьма, из-за её аборта? И что я получил в ответ?
— Я сказал тебе заткнуться!
— Да пошел ты в…
Послушался звук удара, грохот падающего тела и вопль Максима.
Мужчины решали проблему насилием, а я сползла на пол. Ужасные слова Сафронова преобразились в осознание правды. И я поняла: Максим ударил меня не потому, что ревновал, а потому что презирал меня. У любви много оттенков, но никто никогда не ударит женщину из-за любви и ревности. Бьют, когда хотят наказать. Мама была права: Макс не любил меня. И он не был моим. Ни разу. У Сафронова была другая жизнь, выстроенная по сценарию, обычному для большинства мужчин, выбравших себе девочку. Макс был старше меня на тринадцать лет. У нас априори были разные вкусы, окружение, интересы, знакомые — даже привычки. Но самое отвратительное заключалось в том, что эти отношения устраивали меня, а Макс этим просто пользовался.
Истина, что я представляла из себя все пять лет, пока пряталась от своего прошлого, горьким эхом отдалилось от стен и окон моего дома. Грохотом прокатились по кухне и слилось в моих ушах одним жутким, отчаянным воплем, оглушившим меня, затянувшим меня в неведомую воронку, всё дальше и дальше — туда, где невозможно даже дышать. Я закрыла уши руками. Как из другого мира, до меня донеслось гневное: «А теперь проваливай!» Я медленно подняла глаза. Поглядела, как Макс покидает «наше» разоренное гнездо с окровавленным носом. Потом увидела взлохмаченного Лёху, с остервенением швырнувшего на лестницу сумку с вещами Сафронова. Чертыхаясь, Андреев запер дверь. Потирая сбитые костяшки, завертел головой и позвал меня: