Университетский радиокружок дёргал проволоку по ветру между двумя общежитиями. Парни в заношенных куртках натягивали провод — руками, без стремян, по подоконникам. Внизу стоял «ящик» — старый трансивер, собранный из кит-набора, на нём синяя изолента и два выключателя. На КВ шуршало, потрескивало, резало зуб. На УКВ — тишина. Потом кто‑то из ребят сдвинул частоту, поднял громкость, и в из динамика мягко, как пар из кастрюли, прошло: «…Тентюковская… дети — внизу… воду — только кипячёную… держимся». Ребята переглянулись, один улыбнулся — получилось. Голос повторили по коридору через рупор — чтобы дошёл до двора.
Котельные в городе перешли на «ручной». Задвижки теряли масляную плавность — их крутили руками, под навесом, где ветер рвал рукавицы. На дворе гудел дизель-генератор из арсенала одной фирмы — его туда притащили днём; соляра из цистерн «на чёрный день» пошла в дело. Где‑то котёл ревел обидно и тух — слесари матерились, меняли форсунку на ходу. В холлах ДК поставили буржуйки, стянули в охапках дрова из ближайших сараев: «на ночь — посторожим». По домам расклеили листочки: «Горячее по графику: 06:00–09:00, 18:00–21:00. Просим экономить». А потом приписали шариковой ручкой: «Если потечёт — звонить некуда, зовите дворового Ивана, подъезд 1».
У узла связи, где внизу мачты всегда пахло железом и мокрой травой, появились «люди в белом». Не санитары и не мчсовцы — эта белизна была чужой, как новая форма среди старых зимних курток. На них чистые балаклавы, у двоих гарнитуры на ухе, куртки без шевронов. С ними — собаки, ростом до колена, до бедра, с толстыми ошейниками — чёрными, ступенчатой формы. Одна женщина в очереди шепнула: «Это что, от волков?» — ей не ответили. «Белые» перегородили кран с дизелем, на каталке вытянули под навес бочку с логотипом, и в очереди стало меньше разговоров. Когда людей краном с водой надо было чуть сдвинуть — один из «белых» сказал коротко: «актив к левому торцу», — и трое собак, словно на невидимую верёвку, одновременно сместились, подрезая пласт очереди ровно, без лая, одним движением. Люди обернулись, втянули воздух. На ящиках под навесом было трафаретом: K‑17. Старик с бородой, радиолюбитель, тихо сказал рядом: «У них, когда бегают, по эфирке зубцы лезут. Эфир как ржа». Никто не спорил, но запомнили.
В больнице из коридора был слышен один звук — кашель. Он мыслимых оттенков: детский, стариковский, «притворный» и настоящий. Часть палат переоборудовали под сортировку. Жар разгоняли лампами и кипятильниками. Инсулин раздавали по спискам, опять же в журнал. В аптеке на углу, где всегда пахло валерьянкой, запах стал острым: пластик, спирт, влагой. Люди держали номерки на бумажке; за стеклом провизор кричала: «Окситоцин нет, анальгина не осталось, жаропонижающее — только детское, по упаковке». В коридоре кто‑то сказал: «Медсестричка с Тентюковской пришла помогать. С девочкой. Назвалась, записали», — и тут же ушёл дальше по очереди, не оставив имени.
Днём второго дня в школе на Тентюковской повесили ещё одно объявление: «Колонна в Эжву — завтра, 12:00. Пешеходно. Регистрация здесь. Дети — в середине, пожилые — ближе к машинам сопровождения. Чужим — не мешать». На полях — шариковой: «Эжвинские котельные держат пар». Пошли слухи: «У комбината теплее, там котлы не встали». Вечером учительница Ольга Сергеевна обошла зал, напомнила про списки, перекинула ещё две бирки с фамилиями из одного листа в другой — «чтобы не потерялись». Та женщина из медкабинета записалась в колонну как «волонтёр-медсестра». Её девочке повязали на рукав бумажную полоску: «группа Ж-2», дети улыбались этой «форме», как игре.
Утром, перед выходом, пришла тётя Рая. «Скажу, кому надо, что вы ушли, — сказала она учительнице. — Если он придёт — пусть сразу сюда. Яковлевы со мной на лавочке сидят, всё видят». Её записали как «свидетеля». На исходе двенадцатого — колонна вытянулась на шоссе. На передке — два волонтёра с красными повязками, между ними — детские группы, по краям — мужчины с санками и старики с палками. Вдали курился белый дым над Эжвой: комбинат дышал. «Белые» стояли на отдалении, у развилки, не вмешивались, только их собаки, присев, следили глазами.
У узкого места, на подъёме к мосту, колонна встала. На полосе поперёк стояла «буханка», капот открыт, мужчина ругался на сквозном морозе. Кто‑то из сопровождающих крикнул: «Не давим, ждём! С детьми же!» Десять минут — пятнадцать — ничего. Мороз выкусывал носы. Женщина из школы — та самая медсестра — посмотрела на волонтёра, на мужчину у «буханки», на детей в середине. Сняла перчатки, пошла к машине: тот порезал ладонь об острый край капота, кровь на морозе стала тёмной. Она обвязала руку бинтом, велела держать выше сердца. В этот момент по рации у одного из «белых» прошипело: «Контур‑2 онлайн. Herd — мост. Актив к правому краю». Собаки с ошейниками одновременно поднялись и, как по нитке, сместили кромку толпы, подрезая людей полукругом. Край вжалcя, кто‑то оступился на насте, упал — зашипел испуг, детский плач, пар на морозе.