Волонтёр Сергей (красная повязка, лоб в инея) поднял мальчишку, крикнул: «Детские группы — вперёд, ровно! Впереди — учительницы!» Учительница Ольга Сергеевна взяла за руку девочку из группы «Ж‑2»: «Держись. Смотрим под ноги». Девочка оглянулась — взгляд искал. Женщина‑медсестра коротко сказала, почти без звука: «Иди. Я догоню». Девочка кивнула и ушла в середину, туда, где ритм шага задавали взрослые.
Машину сдвинули, колонна поплыла через узкое место, вытянулась и снова стала походить на порядок. Женщина осталась в хвосте ещё на два часа: перевязывала ушибленные колени, смазывала растяжение на щиколотке, ставила грелку под куртку старому. «Белые» стояли в стороне, их собаки дышали ровно, длинными клубами пара. Радиолюбитель у перил, с рацией на груди, проворчал сам себе: «Опять зубцы в эфире, когда они “пасут”». Никто не ответил — было не до эфира.
К середине дня сгущение развязалось. На дальнем берегу, со стороны Эжвы, парил комбинат — белые султаны над трубами. В ДК у входа выставили два стола: «Регистрация» и «Медпункт». Внутри пахло скипидаром, мокрыми валенками и чаем. На первом столе лежал журнал — фамилии, время, откуда прибыл. Детские группы шли списками: «Ж‑1», «Ж‑2», «Ж‑3». Девочку из «Ж‑2» записали первой — 15:10, «с Тентюковской, с учительницей О.С.». Ей дали кружку чая, посадили в угол, где стоял «дом» из гимнастических матов, и коробка с карандашами.
Женщина‑медсестра подошла позже — 17:40, под роспись: «волонтёр, медкабинет». Её встретил у дверей тот самый волонтёр Сергей. «Запишем вдвоём, чтоб не потеряли, — сказал он, — в два места». И правда: рядышком на листе «Прибывшие» появилась запись с временем, а в «медпункте» — ещё одна, с пометкой: «дежурства с 20:00». На отдельном листке, приколотом к пробковой доске, Ольга Сергеевна вывела маркером: «Группа Ж‑2 прибыла. Ищущим — смотреть журнал ДК». Рядом воткнули булавкой маленький клочок: «Для Фёдора (Харьяга): Эжва, ДК, зал 2. Мы здесь». Никто не знал, дойдёт ли это до адресата, но бумага — это якорь.
В Эжве было теплее. Пар у комбината держал дома, днём батареи тёплели, ночью — не остывали до камня. В спортзале ДК выделили «низ» под детей: матрасы, одеяла, угол с книжками. Медкабинет работал посменно: жаропонижающее по каплям, перевязки, список инсулина под замком. Женщина‑медсестра стала на «грязную»: учила волонтёров мыть руки тёплой водой из термоса и не экономить спирт там, где нельзя. Девочка засыпала с чужими детьми, уткнувшись в рукав своей шапки. Иногда, проснувшись, смотрела на дверь — потом снова засыпала.
«Белые» виднелись и здесь — у топливной базы и у радиоузла. Они не командовали, но стояли так, что становилось ясно: через них — удобно, вокруг них — нельзя. Их собаки, с ошейниками‑пластинами, «пасли» очередь к кипятку, когда та расползалась. На ящиках под навесом — знакомый трафарет K‑17. Радиолюбители в общежитии жаловались на фон: «Когда их “актив” бегает — эфир дребезжит». В ответ кто‑то пожимал плечами: «Лишь бы чай был горячий».
В центре, на двери той самой квартиры у Тентюковской, записка «Фёдор, мы в школе…» оставалась на месте, края от сырости закрутились. Соседка тётя Рая сидела у окна, грела ладони на кружке и говорила каждой заглянувшей: «Они ушли в Эжву. Списки в школе, потом — в ДК. Девочка — раньше, мать — позже. Записаны». На школьной двери добавили лист: «Ушли в Эжву. Регистрация — ДК. Списки у дежурного». Волонтёры время от времени подправляли стрелки маркером, чтобы не стирались.
Вечером третьих суток радиокружок снова поймал знакомый голос: «…Тентюковская — дети внизу… часть ушла в Эжву… воду — только кипячёную… держимся». Рупор прокричал эту фразу в коридор, и кто-то внизу ответил: «Слышали!» Эфир чесался от чужих «зубцов», но слова прорезались, как игла через ткань.
Ночью в ДК дежурили по два. Женщина‑медсестра и Сергей обходили зал: считали дыхания, прикрывали сползающие одеяла, меняли мокрые носки на сухие из коробки с надписью «детские». На входе висела бумага с большими буквами: «Если ищут — см. журнал. Если нашли — оставь записку». Рядом — коробка с карандашами. У неё постоянно не хватало крышек.