Город жил на бумагах, рукавицах и чужой внимательности. Эжва держала тепло, центр — списки. «Белые» держали узлы и «пастушили» очереди. Собачьи ошейники мигали короткими зелёными, как светофоры, и от этого людям становилось неспокойно. Но чай был горячий, а дети спали внизу, как велено. И это значило, что утро можно встретить.
Глава 7. К «Головным»
Зимник тянулся ещё пару километров и вдруг оборвался, как нитка. На горизонте выкатился «Глобус» — железный, облепленный инеем шар у дороги, как знак, что дальше начнётся «цивилизация». Только цивилизация здесь была переметённой до самого неба.
Я остановил Ниву перед «Глобусом», вывел на нейтраль, мотор не глушил — мороз хватал быстро. Проверил по кругу крепления, подтянул стропы на канистрах. Давление в шинах на зимнике мы держали ниже городского — минус две десятых. На асфальт, даже занесённый, лучше вернуть ближе к норме, чтобы не мять боковины и не плавать на льду. Поставил компрессор, поддал воздух. Заглянул в подкапотку, отвёрнул слив у предфильтра — из него выползла коричневая капля с двумя прозрачными льдинками. Воды в соляре наметало достаточно. Закрутил, подкачал грушей.
— Дальше будет хуже, — сказал Саша, глядя на белые «языки» снега, которые переливались через асфальт как прибой. — Сдувает то до льда, то валит валом. ЛЭП держит боковой ветер, там попроще. Но голый лед.
Глеб кивнул. У него тон лица на таких переходах становился бетонным. Он молчал, когда работал. И работал он всё время.
Первые километры по «асфальту» были как по стиральной доске. Где-то колея грузовых проступала чёрной лентой, где-то всё было белое — сплошной наст. Я держал двадцать пять — сорок, без геройства. Тормозил двигателем, чтобы не ловить юз на льду. Короткие перемёты брали «накатом», длинные — лопатой. На самых подозрительных участках Глеб выходил, шёл впереди, палкой прощупывал наст, показывал жестом: здесь твёрдо, здесь сахар. Молчал. Снег шёл полосами по ветру, метился в глаза тонкими иглами.
На девятом километре наткнулись на связку брошенных машин: микроавтобус носом в кювет, «буханка» чуть дальше, окна до половины в снегу. Стёкла мутные, на крыше наст с коркой. Мы тормознули, ковырнули дверцу «буханки»: открылась. Внутри пахло мокрой фанерой и старым бензином. На сиденье — пустая аптечка, на полу — пакет с ремкомплектом шин, пачка саморезов, половинка батона, замёрзшего до камня.
На бардачке лежал помятый листок с жирными буквами: «ГС зовут технаря. Ручной режим. Радио 145.450. Пропуск — от вахты». Саша осторожно взял, сложил, сунул в карман.
— Возьмём предфильтр, — сказал я. — Не воровство, хозяйство брошено.
В коробе рядом нашёл новенький предфильтр к дизелю. Щедальски, кто-то запасливый. Забрал. Под сиденьем вытащил домкрат — такой же, как у нас, но целее. Саша осмотрел заднее сиденье, вытащил пару свёртков: жгуты, клей. Я заглянул под педали — пусто.
На снегу, за «буханкой», лежала собака. Небольшая, шерсть серо-рыжая, глаза стекло. На шее — знакомый уже ошейник: чёрная пластина, тонкая антенна. Я присел, отвернул два маленьких винта, снял крышку. Аккумулятор — плоский. Снял клемму, вынул батарею. Плата — как из лэптопа, только залита чёрным компаундом. Положил в карман, рядом с той, что снял у «Наташи». Внутри было тише, когда эти штуки отключены.
— Погнали, — сказал Глеб.
Дальше дорога стала хуже. Ветер с полей гнал снег по низу, на открытых местах — голый лёд с волнами, как у морского отлива. На небольшом мостике через ручей снег налепился карнизом у перил. Я остановил до подъёма, мы надели цепи на ведущую ось, подложили под колёса коврики. Лебёдкой встали в стойку перил — железо холодное, но крепкое. Потянули накатом, без резких газов, машина пошла, корма чуть плавала, но держала. По ту сторону — снова «стиральная доска».
Эфир жил своей жизнью. Саша слушал, щурился.
— Слышишь? — он дал мне на секунду динамик. Шуршание, зубцы, и где-то на дне ровный, чужой голос: «…контур‑2 онлайн… актив к опушке… Herd — перекрёсток…».
— Помечай частоту, — сказал я. — Эти зубцы нам мешают.
— Уже, — Саша сделал отметку на бумажке и в голове. — Сдвигаются на пару килогерц. И в ISM их «хвосты».
Ближе к Усинску — первая «живая» точка: блокпост у промзоны. Бочка «буржуйка», колотая деревяшка в огне, двое мужиков в ватниках, у одного на руке повязка, у другого — охранная куртка от базы. На столе — тетрадь, у тетради — карандаш, затаченный ножом. Чуть дальше — ещё один силуэт в белом, стоял у бочек с солярой и смотрел поверх балаклавы как сквозь стекло.