В городе снег лежал как брошенные белые простыни. Пары домов резко оживали от дизелей — ровный шум, как сердечный ритм на таблетках. На отлёте, у промплощадки, мелькнул другой экипаж «белых»: пикап, ящик K‑17, двое на морозе. Один приложил руку к гарнитуре, посмотрел на нас без интереса — или с интересом, которого он не показывал. Мне стало холодней, чем было до этого.
К воротам «Головных сооружений» мы подъехали в конце светового дня. Серые корпуса, трубы, из кирпичной будки у ворот — струйка дыма. Свет в окнах мигает, как морской маяк: включился — выдохнул — погас. Дизель где-то в глубине тарахтел бессмысленно громко. На воротах — двое в рабочих куртках, с автоматами, которые они держали как лопаты. За воротами — собранная из палет перегородка, над ней — прожектор прожёвывал снег и воздух.
Я опустил стекло, показал ладони. Саша высунулся, так, чтобы его было видно.
— Связист, — сказал он. — К вам. Радио 145.450. «Ручной режим». Вызывали технаря, щит/генераторы.
— Стоять! — крикнул кто-то изнутри. Прожектор ударил нам в лоб, перестроил тени на лице. — Кто вы?
— Фёдор, база Харьяга, — сказал я. — Ремонт: фильтры, ТНВД, щит. Связь — у Саши.
— У нас тут… — охранник глотнул воздух, — у нас тут «эти» ставят свою железку. По мачте. Если чинить — заходи. Если трогать мачту — разворачивайся.
…За его плечом, в полутьме двора, я заметил ящик с трафаретом K‑17 и кабель, уже перекинутый к мачте. На обрешётке висела собака — не висела, а стояла на деревянном трапе, глядела вниз. Ошейник мигал зелёным.
— Мы чинить, — сказал я. — Мачту трогать не будем. Пока.
Ворота сперва неохотно, потом шире разошлись. Нам махнули внутрь — аккуратно, без резких манёвров. Прожектор убрали с глаз; вместо него светили жёлтые лампы под козырьками — тёплые, уставшие.
Во дворе «Головных» пахло солярой, мокрым бетонном и железом. Дизельная — сбоку, из щелей — гул. На площадке — трое в рабочих куртках, ещё двое с карабинами, держали, как лопаты, но уже привычней, чем у ворот. На лестнице в административный корпус — мужчина с радиостанцией; по лицу понятно: спал мало, думает быстро.
— Технарь? — спросил он. — ТНВД и щит — наше всё.
— ТНВД — в дизельной, щит — в доме, — кивнул я. — Сначала — топливный. Если фильтр давится — всё остальное бессмысленно.
— Сергей, проведи, — сказал мужчина. — Я — Алексей. Дежурный.
Глеб держался чуть в стороне, но так, что одним движением мог оказаться где надо. Саша снял с уха взятую у «белого» гарнитуру, ткнул мне. Мы с Алексем переглянулись. Он кивнул коротко — понял.
— Белые уже приходили, — сказал он, как будто оправдываясь заранее. — «Ставим ретранс — пока по согласию». Мы их внутрь не пустили. Ящик — их. Пролезли через верх, кабель кинуть успели. Если начнут тянуть — у нас связь на УКВ ляжет. А без неё — аварии.
— Сначала — дизель, — сказал я. — Потом — посмотрим, что с их «контуром».
Дизельная встретила нас горячим шумом и запахом масла. Внутри две установки: одна на ходу, вторая в резерве, покрыта пылью. На стене — старый щит с лампами, половина не горит. Предфильтр на первой — в коричневых слезах. Я подставил канистру, открутил слив — из него вытащило воду, как кишку: пузырьки, кристаллы. Рядом нашёл морозильную грязь на воздухозаборе — серый снег, спрессованный.
— Прямо как у блокпоста, — сказал я. — Вода — враг. Есть запасной фильтр?
— Один, — сказал Сергей. — Но…
— Потом «но», — сказал я и, не спрашивая, поставил наш трофейный из «буханки». Выдохнул. — Этот — в запас, промоете, будет как резерв.
Снял пару потребителей с одной линии — к прожорливым добавили отдельный выключатель. «Чайник» и «тепловая пушка» — не друзья. Дизель зашёл ровнее, перестал кашлять на переливах.
— Сколько соляры? — спросил я.
— На сутки с хвостом, — ответил Алексей. — Если без маразма.
— Значит, запасно, — сказал я. — Щит?
Щит был родом из девяностых: тихая советская школа электричества, кое-где добавленные «евроавтоматы» повисли на соплях. Я пальцем проследил трассу: вход — разделение — аварийка. Три лампы моргали попеременно, как будто спорили, кто из них главнее. Подкрутил клеммы, сбросил с линии «мёртвый» насос, который жрал и не давал; поставил перемычку на «ночной» режим, чтобы не долбило всё сразу.
— На час будет жить, — сказал я. — Потом надо думать.
Саша в это время уже стоял под мачтой, глядел вверх, прижимая рацию к уху. Он поймал короткий шепот: «Контур‑2… сигнал слабый… отвязка на мачте… перекинем кабель…» Его глаза стали угольно-узкими.
— Они рядом, — сказал он. — Либо на соседнем дворе, либо сейчас подойдут. По эфиру — «синий УАЗ», метка. Это про нас.