— Видим, — сказал Алексей. Он бросил взгляд на двор, на палатную перегородку, на ящик K‑17. — У нас правило: внутрь их железо — не ставим. Но они умеют делать так, что «или с нами, или без связи вообще».
Глеб тихо двинулся к краю площадки, занял угол у палет. Двигался так, как будто знал этот двор раньше, чем сюда приехал. Я поймал себя на мысли, что мои руки делают свое, а голова в это время крутит в пустоте другую пленку: «Глеб. Кто ты, чёрт тебя побери».
— Фёдор, — сказал Саша негромко, — у них «контур» сидит на частоте, что лезет под нашу аварийную. Если мы им «собьём» репитер на мачте — у нас эфир очистится. Но они приедут.
— Они уже едут, — сказал один из охранников у ворот. По динамику щёлкнуло: «Внимание, подъезд. Фары».
Алексей сжал губы. На лице — усталость и решимость. Он перевёл взгляд на меня.
— Чинишь — получаешь право слова, — сказал он. — Скажи: мы выдёргиваем их кабель с мачты сейчас или живём с помехами? Если выдернем — они устроят тут вой. Если оставим — будем глохнуть по ночам.
Я посмотрел на ящик K‑17, на кабель, который они уже протянули к нашей мачте, на собаку наверху, которая смотрела на нас, не мигая, как линза. Я видел, как зелёный свет на ошейнике штатно мигал: «я в сети».
— Дайте мне пять минут, — сказал я. — Я сниму их питание с линии, не трогая мачту. Кабель пусть висит. Их «контур» погаснет, но внешне — ничего не изменится. Поймут — позже.
— Пять минут, — сказал Алексей. — И — готовьтесь к гостям.
Мы трое двинулись одновременно: я — к распределительной коробке у оснований мачты; Саша — к столу с планами, где была коробка перехода; Глеб — к воротам, туда, где фарный свет уже мазал снег по земле. Саша протянул мне карту частот из пикапа и кивнул: «Эти дорожки». В коробке всё было просто и грязно: пара лент, пара клемм, тройник на «наружку». Я обозначил себе взглядом «их» кабель — чужая оплётка, другой цвет жилы. Ослабил клемму, снял перемычку с фазного подсыпа, оставил «своё» питание как было. Вынул из кармана короткую заглушку — перемычку, которой можно было «закольцевать» пустую клемму, чтобы не выдавала провал тестером. Вкрутил. Закрыл крышку. Из мачты где-то тонко взвыло, как если бы кто-то на секунду затянул струну — и отпустил. Ошейник у собаки мигнул косо, потом погас, потом загорелся тусклее.
— Есть, — сказал Саша, прислушиваясь к эфиру. — Зубцы ушли. Они это заметят через минуту, когда начнут «пасти».
У ворот загудело. Две пары фар ударили в снег, срезали двор светом. На пикапе — силуэты «белых». На борту — ящик, ремнями. На крыше — антенна. Они не въехали, стали поперёк, как любят, забирая пространство.
— Ворота закрыть, — сказал Алексей. Но рано: «белые» не ломились. Один из них встал вполоборота, приложил руку к гарнитуре. Голос его в динамике на стене раздался чужим эхом:
— Объект. Мы ставим ретранс. Доступ — по заявке. Кто у мачты?
— Технарь, — сказал Алексей. — На щите. У вас по «контру» что‑то упало? Это не у нас.
— Мы видим падение, — ответил «белый». — Разберёмся. Откройте. Сопровождение внутрь.
Глеб стоял у палет. Он не был камнем — он был шлюзом. Его профиль был знаком мне меньше суток, но в нём я уже умел читать: если он наклонит голову на полградуса, мир поменяет цвет. Он не наклонял.
— Скажи «занято работами, аварийный режим, вход только по письменной заявке», — шепнул Саша Алексею. — Выиграем десять минут. У них протоколы любят бумагу, даже в апокалипсис.
Алексей глубоко вдохнул.
— Объект в аварийном режиме, — сказал он в динамик. — Работы по щиту и дизелю. Вход — по заявке. Пишите. Мы на связи. И отгоните «актив» от ворот — дети у нас внизу. Не «пасите» тут.
Пауза. На воротах хрустнул лёд под ногами. Собака на трапе наклонила голову. В гарнитуре «белого» что-то зашептало: «контур‑2… нет синхры…». Они переглянулись. Один ткнул пальцем в планшет. Второй поправил ремень на ящике.
— Мы подождём, — сказал «белый». — Десять минут. И зайдём.
— Десять минут, — повторил Алексей, как молитву и как приговор.
Он повернулся ко мне. В его глазах не было «выбора» — только «сделай».
— Я на щит, — сказал я. — Саша — слушай эфир. Если начнут гнать «актив» — скажи. Глеб —…
— Я у ворот, — сказал Глеб.
Я снова поймал себя на том же круге мысли. Его голос был как сухой снег: не оставляет следов, только скрип.
В щите всё было знакомо. Я расписал нагрузку, сбросил «мёртвые», выровнял линии, чтобы «пики» не били по мозгам. Лампы под козырьком стали моргать реже, ровней. В дизельной перестало дрожать стекло. По коридору прошли шаги — люди как кочерги, в руках — термосы, одеяла. Внизу, под лестницей, кто-то шептал ребёнку «спи».