— Дальше молчим, — сказал Глеб негромко. — Слушаем и едем.
— Слушаем, — ответил я. Голос прозвучал чужим.
Ночь под ЛЭП была как длинный коридор: справа — ельник, слева — пустота, над головой провода, тонко поющие от мороза. Фары выключены, шли на габаритах. Две тусклые точки висели параллельно — совы, едва слышные крылья резали воздух как ножницы. Они держались на дистанции, как будто их кто-то вёл по линейке. На кромке, где кусты цепляют снег, мелькали лисы — низкие рыжие тени с зелёным огоньком на ошейниках. Иногда в гарнитуре «белых» пролетало отрывочно: «актив — вправо… актив — к кромке», и рыжая стрелка, не оглядываясь, меняла курс.
У развилки стояла собака — неподвижная, как памятник. Она не рычала, просто смотрела. Я глянул в блокнот, нашёл пальцем отметку «Calm — коротко, мягко». Вдохнул.
— Дам, — сказал я, и сам удивился, как спокойно это прозвучало.
Пульс на кнопке — выдох. В эфире импульс чувствовался как едва заметная складка. Собака не дернулась — просто «потеряла резкость» на секунду, как будто на неё надели матовое стекло. Мы прошли, не ускоряясь. Совы над просекой чуть сместились, но вернулись в прежнюю линию.
— Нормально, — тихо оценил Глеб. — Не трать по пустому. У нас ночь длинная.
В первой канаве нас взяло носом — наметённая, с твёрдой коркой. Я остановил так, чтобы не сесть на брюхо. Мы пошли молча: лопата — два раза, ногами — накат, точный рывок на пониженном. Нива вздохнула и вышла.
— Вроде мелочь, а время жуёт, — сказал Глеб, пряча дыхание в шарф.
— Пока есть время, — ответил я.
Сзади по эфиру фоном проплыло: «синий УАЗ — в поле… контур — вдоль ЛЭП», но патруль ушёл в сторону, где кто-то спорил, как зацепить «актив» за очередную очередь к кипятку.
Серый рассвет медленно поднимал лес. Нам попались нарт и двое: один — широкоскулый, с глазами чуть прищуренными, второй — северней, морщины тонкими лучами от глаз. Упряжь дышала паром. Они остановились сами, без страха и без любопытства — как люди, которые умеют считать движение.
— Соль есть? — спросил тот, что постарше.
— Есть, — сказал Глеб, доставая из бокса. — И батарейки.
Мы обменялись: соль и батарейки на их вяленое мясо — тёмное, как полено, пахнущее холодом. Мужики тронули пальцами фольгу, которую я достал — узкие полоски, отрезанные от спасодеяла. Один кивнул.
— На ветру играет, — сказал он. — Птица любит блеск.
— Птица? — переспросил Глеб.
— Птицы ваши железные, — спокойно ответил второй. — Совы с огоньком. Сидят на опорах, смотрят, как старик. Лисы ваши — пасут. Людей — как оленей. Команда — и пошли. Ночью — хуже.
— Нам в Печору, — сказал я. — Что там?
Они переглянулись. Постарше почесал рукавицу.
— Власть — у этапа, — сказал он. — Везли с Воркуты на Сибирь. На морозе конвой посыпался. Те — порезали стропы, взяли карабины, «сайги». Немного автоматов сыскали. Взяли площадь, Дом культуры, ОВД. Часть депо — для тепла. Назначили «смотрящих». Бумаги пишут — печати сами нарисовали. Ночью — комендантский, стрелять любят в воздух. Иногда — не в воздух. На перекрёстках их ребята стоят, на шапках белые полосы. В центр не суйтесь. Заходите севером: промзоной, дворами. «Белые» внутрь не лезут — им мачта и бочки за городом важней. Ночью «птицы» над путями. Днём — меньше.
— Мы не в центр, — сказал Глеб. — Нам свои списки и дворы.
— Списки — у школы, — добавил второй. — ДК — их. У школы люди свои. Радиа там говорят, что «дети внизу». У них теперь так.
— Спасибо, — сказал я. — За тропу?
— Дерево с раздвоенным верхом — туда. Потом подпорная бетонка — по ней, под ветер, — показал старший. — Там накат. И вот ещё, — он глянул на мои полоски фольги. — Развесь на соседних кустах, как игрушки. Птица туда глянет. А ты — вбок.
— Будь, — сказал Глеб тихо. — Тебе ветра ровного.
— И вам, — кивнули они вместе.
Перед Печорой мы сделали «Scatter» по‑Сашкиному. Развесили фольгу на соседней просеке, как тёплый дождик, и оставили там же ложную колею — несколько мягких следов, будто мы повернули. Одна сова «клюнула» на блеск — сместилась туда и застыла, вторая висела у нас над плечом, как тень, не решаясь уйти. Этого хватило, чтобы переехать открытую протяжку под ЛЭП и уйти в бок, где кусты ломают силу ветра.
— Держись правым бортом у кустов, — сказал Глеб. — Если они позовут «лисиц», те пойдут по кромке.
— Вижу, — ответил я.
На кромке, где лес переходил в поле, стояла маленькая группа — шесть, семь человек, у двоих санки, на одних санках — ребёнок в комбинезоне, глаза круглые. Лисы «пасли» край их толпы; люди жались друг к другу и от того двигались ещё заметнее. Женщина обнимала переднюю шлею санок, смотрела на нас, не веря, что это — не беда.