— Дашь? — спросил Глеб.
— Дам, — сказал я. Короткий Calm — как прикосновение. Край расплылся, стал менее острым. Люди проскользнули между двумя берёзами и кустом, как вода. Лисы повернули морды — в пустоту. Женщина кивнула нам в поллица, словно благодарить вслух — опасно. Мы кивнули обратно, не останавливаясь.
Подступы к Печоре пахли углём и мокрым железом. Ветер выгладил сугробы между складами, оставив чёткие тени от труб. Мы держались северной промзоны, обходя центральные улицы. У перекрёстков, ведущих к площади, стояли «ёжики» из шин и палеты, как детские конструкторы, только грязные и настоящие. На столбе — бумага с жирными буквами: «Комендантский час 20:00–06:00. Пропуска у начальников смен. Штраф — работы». Подпись — криво поставленная, с неровным кругом печати. Возле «ёжика» двое: ватники, повязки на рукавах, у одного «сайга», у другого — железная труба, намотанная изолентой. Лица усталые и жёсткие. Мы не приближались. Нам и не надо было.
— Смотри на блики, — тихо сказал Глеб, когда мы притёрлись к длинной стене склада. — Они любят метить на кромках. Как соринку клеят.
— Вижу, — ответил я.
И правда: один в белом прошёл мимо нашей Нивы в переулке и как бы случайно провёл пальцем по крылу. Метка — крошечная, как капля лака — бликанула. Глеб, не меняя скорости шага, коснулся того же места двумя пальцами — и соринки не стало.
— Зачем снимаешь? — спросил я, хотя знал.
— Чтобы им было скучно, — ответил он. — И чтобы ты видел.
В котельной на окраине, под навесом, дежурил мужик с красными руками. На плитке кипел чайник, вокруг — кружки. Он смотрел настороженно, но бумага от Усинска помогла: «чинил у нас, пропускать по дворам». Бумага пахла сырой краской.
— Пройдёте вот так, — сказал дежурный, развернув старую карту. — Двор, гаражи, между школой и мастерскими. На площадь не лезьте. Ночью — их, — он мотнул головой в сторону центра. — Щит моргает, зараза. Глянешь?
— Гляну, — сказал я. Заглянул ровно на минуту, снял с одной линии лишнее, вернул лампе свет. Без разговоров. Он налил нам кипятка в термос, сунул пару сахаров и добавил уже тише: — Сейчас списки — в школе. ДК они держат. Если кого искать — туда, не сюда.
— Понял, — сказал я. — Спасибо.
В школе на окраине на доске висели бумажные «правила»: «Вода — только кипячёная. Детей — внизу. Спальники — спортзал. Комендант — П.» Рядом — большой лист с широкой шапкой: «ПЕРЕПИСЬ. Фамилия. Адрес. Где работать». Почерк разный, но строка заголовка — ровная, аккуратная, как учительская рука. Мы оставили свою короткую записку: «Фёдор (Харьяга). В Печоре. Дальше — на Кожву. Эфир — гражданский. Блокнот — по порядку». Прикололи булавкой. Рядом в коробке лежали карандаши без крышек — знакомая беда.
— Белые за городом, — сказал кто‑то в очереди к кипятку. — У мачты стоят. Ночью птицы над путями.
— Видим, — ответил Глеб коротко, не поднимая глаз.
Сверху, над путями, сидели две совы, как два тусклых фонаря. Они не шумели, но от их присутствия делалось плотнее в голове, как от надвигающегося снега. В сумерках у кромки площади двигались лисы — рыжие полоски, как шрамы на снегу. По гражданской УКВ привычное повторялось монотонно: «…дети — внизу… воду — кипятить… держимся», а поверх — сухая нитка чужого эфира: «объект Печора — условно взят». «Белые» в центр не торопились — их пикап стоял у мачты за городом; у бочек с топливом — двое в белом, собака, зелёный огонёк ровно дышит на ошейнике.
— Ты как? — спросил я Глеба, когда мы спрятались под навесом у угольной площадки.
— Нормально, — сказал он после паузы. — Работа. Дальше — Кожва. Там мост. Там «окно».
— Сашка бы сказал… — начал было я и замолчал.
— Он писал в блокноте, — кивнул Глеб на мою грудь. — Читай.
Я листал Сашкин блокнот. На полях — кривая стрелка, рядом: «не прыгай. Сверху вниз». В другом месте — смешная стрелка к слову «лисицы» и приписка: «если лиса умнее меня — я сверну». Я улыбнулся — и сразу перестал. Запах бумаги был тихий, как будто тёплый.
— На гражданской, — сказал я и дал громкость. Голос из эфира был резкий, как лёд, но человеческий: «Тем, кто на Кожву: окно — после полудня. Пешие — по мосту. Машины — дворами и по насыпи. До метели». Помехи «контура‑2» попытались съесть слова, но не съели.