— Через меня вы не пройдёте, — Иван отступил на полшага, но это был не уход, а упор.
Глеб подошёл ближе, как будто смирился. Снял перчатку, протянул руку:
— Извини, что давлю. Ситуация… Ты не враг. Дай ладонь, Ваня.
Иван по привычке тоже потянулся — жест примирения здесь ценят. На полсекунды они сошлись: рука к руке, плечо к плечу. Я видел уже это у Глеба — в драках он всегда прижимался, чтобы выйти из‑под удара. И сейчас он сделал одно простое движение: шагнул вперед, как бы обхватывая, и другой рукой — той, что оставалась в тени куртки — щёлкнул карабин на поясе Ивана. Металлический голосок ключей звякнул тихо, как будто стыдясь.
— Эй! — Иван попытался дёрнуть бедром, но было поздно. Глеб уже шагнул назад, связка соскользнула в его рукав.
Я не ждал команды. Развернулся и пошёл к стоянке. Снег скрипел под подошвами, пальцы неловко метались по карманам в поисках своих ключей — привычка. Но теперь чужая связка лежала у Глеба в кулаке. Он догнал меня у Нивы, вскинул бровь: «Пятнадцатая?» Я кивнул. Он бросил связку — металл обжёг ладонь.
— Стойте! — крикнул Иван. Его голос сорвался, превратился в треск. — Стоять! Охрана!
Двое у ворот подняли оружие, но шагнули неуверенно — мороз и свои люди на линии. Я захлопнул водительскую дверь. Замок дался не сразу — пластик затёк от холода. Глеб прыгнул на пассажирское, хлопнул. В салоне пахло маслом и железом. Я повернул ключ. Стартер провернул тяжёлый металл, двигатель схватил, встряхнул кузов. На панели мигнул свет. Большие колёса шевельнули снег под арками.
— Отойди! — выкрикнул я в приоткрытую щель. — Не становись под колёса!
Иван уже бежал, замерзающий воздух рвал на части его слова. Охранники поставили ноги широко, один провисил ремень, другой поднял ладонь: «Стой!». Мне было мерзко от того, как быстро из «мы» стало «они». Но назад дороги не было.
— Готов? — спросил Глеб.
— Нет, — сказал я честно, — но поехали.
Я выжал газ. Нива рванула, тяжело, но охотно. Колёса вспухли на насте, снег полетел в стороны. Шлагбаум — толстая труба на ржавой опоре — перекрывал полпроезда. Я взял чуть левее, чтобы ударить не в стойку, а в плечо. В ушах стучала кровь так, будто это не мотор, а сердце заводится.
— Держись! — крикнул Глеб и упёрся руками в панель.
Удар пришёлся как раз под шарниром. Металл завизжал, как зверь. Труба треснула в сварном шве и, слетев, развернулась на петле, полоснула по капоту, оставив длинный, рваный шрам. Лобовое стекло дрогнуло, но выдержало. Охранник инстинктивно пригнулся, другой отскочил в сугроб. Мы проскочили под падающим плечом, снег обрушился на крышу, замерзшие комья бухнули по багажнику.
Сзади кто‑то кричал. В зеркале я успел увидеть Ивана — он стоял, хватая ртом воздух, маленький, растерянный, и почему‑то очень старый. Мне захотелось остановиться и объяснить. Но дорога впереди была уже наша — узкая лента зимника, серый день, и ветер, который наконец дул в спину.
— Теперь точно вернёмся, — глухо сказал Глеб, глядя вперёд. — С ними. Иначе всё это зря.
Я кивнул, не отвлекая рук от руля. Шлагбаум лежал позади, как сломанное правило. Мы вышли на накат и, не оглядываясь больше, взяли курс на первую точку маршрута — «Наташа»
Глава 3. Память
Глава 3. Память
Дорога гудела, как барабан под ребром. Нива шла по насту на четвёртой, ровно, без рывков. Снег летел полосами, как помехи на старом телевизоре. Глеб молчал, щурился в белую кашу, иногда проверял глазами вешки — тонкие палки с тряпками, что отмечают зимник. Я держал руль двумя руками и слушал не только машину. Память тоже имеет звук. Когда она включается, в груди щёлкает реле — и ты слышишь, как всё начиналось задолго до сегодняшнего дня.
С 2018‑го я жил с планом Б. Тогда мы, ещё молодые и злые, спорили в кухнях про «всё это кончится плохо». Я мало спорил. Я на север уехал. Не потому, что был смелый — потому что здесь всё честнее. Здесь, если что-то не работает, ты это слышишь. На юге всё подменяется словами: отчетами, обещаниями, графиками, которые рисуют не те, кто стоял в снегу.
Мир шёл к беде медленно, как наледь тянется по ручью. Сначала — санкции, уход компаний, люди закрывали отделы и называли это «оптимизацией». Потом — странные аварии, не катастрофы, а такие, после которых долго кашляешь: то химический выброс накроет кусок области, то теплосеть ляжет ровно в морозы. Дальше — войны без объявления войны: прокси, «учения», колонны, которые «случайно» выезжают на чужие дороги. Потом — цифра. Нас приучали к удобству: платежи в одно касание, электронные пропуска, «единый профиль гражданина». Удобство — всегда начало поводка. Сети собирали больше, чем нужно, и нужда это оправдывала. А нужда у нас вечная.