В 2027‑м по КВ «короткие волны» ходил разговор: крупный провал связи в нескольких регионах, потом странный «перезапуск». Люди улыбались, писали в соцсетях, что «подмигнули и починилось». Я тогда впервые подумал, что нас учат жить с тишиной — как с погодой. В 2029‑м у нас в Сыктывкаре были «учебные отключения» — на ночь, на две. Якобы ремонт. По запаху во дворе, по мату из подвалов я понимал: никто ничего не чинил — тренировали терпение.
Про Кировскую область я услышал через знакомого в ГТИ. Он имел привычку ловить странные сводки, у него был старенький приёмник, сбитая антенна и много времени. «Слышал, Федя? — сказал как-то, — у них там полигон, закрытый. Животных чипуют». Я вначале подумал про обычные учёты, ветеринарку. Он покачал головой: «Не тот чип. Не для учёта. Для команды. Собаки, свиньи, даже лисы. Им вживляют модуль, ставят датчики по нервам — и гоняют как дронами. По координатам. Тестируют поведение в задымлении, в зоне химии. И не только свои — под выбросы. Чтобы потом отправлять туда, где человек умрёт, а зверь — дойдёт».
Мне было тогда смешно и мерзко — одновременно. Смешно, потому что звучало как очередная страшилка. Мерзко — потому что слишком уж в логику вписывалось. Он показал распечатку — не документ, обрывок текста, тёмный снимок: открытый вольер, антенна, оператор с чёрным кейсом. У собаки на шее — хомут, такие используют кинологи, но сверху торчит пластина. В глазах — пусто. Звери всегда смотрят как-то по‑своему, а тут — как линза. В тот вечер я долго не мог уснуть. Думал, что если можно управлять живым так же, как железом — значит, кто-то решит управлять и нами. Не в прямом смысле, не в голову железку. Проще: отрезать от информации, от еды, от дороги. И человек пойдёт, куда скажут — как дрон по маршруту.
Я любил Сыктывкар за то, что он не обманывал. Небо здесь низкое, честное. Снег такой, что через десять минут понимаешь: шутки кончились, пора бежать домой или доставать вторую пару перчаток. Утром — хруст под ногами, синеватый дым из труб. Вечером — жёлтый свет в окнах, вагончик чая с пирожками у рынка. Я помню, как с Женей мы шли по набережной Сысолы и у неё нос покраснел, как у снеговика, а в глазах отражалась вода под льдом. Ирина шла рядом и ругала меня за то, что я без шарфа, а потом сама снимала свой и повязывала мне на шею. У Иры удивительная привычка — делать всё наоборот: ругать, а потом спасать. Поэтому я в неё и влюбился.
Мы жили на окраине, откуда до центра — автобусом по Октябрьскому, иногда пешком. В квартире у нас было слишком много тёплых вещей и слишком мало места, но мы умели раскладывать всё так, чтобы Жене был угол для конструкторов. По выходным я таскал её в парк — кататься на «ватрушке», и мы смеялись, когда моя тяжёлая туша проваливала «горку» в кашу. Зимой пахло гарью из Эжвы — бумажная фабрика давала о себе знать даже в ясность. А ещё — хлебом из частной пекарни, куда заглядывали по пути домой.
Ира работала медсестрой в поликлинике. И я ненавидел эту работу за неё — не потому, что медсестра — плохо, а потому, что у них всегда было больше, чем положено: смены, чужая усталость, грязная работа. Она никогда не отказывала старикам, всегда уходила позже, чем могла. Я говорил ей: «Переходи в частную» — она смеялась: «Ты вахтой отрабатываешь чужие дырки, а я буду — чьи?» Это было наше примирение: мы оба знали, что делаем работу, которая держит чужие стены. И оба верили, что однажды будем держать свои.
С 2018‑го я начал вести блокнот. Не «дневник конца света», а список мелочей. Где зимой метель сдувает дорогу на выезде к зимнику — там я ставил в уме флажок. Где на трассе к Ухте всегда образуется корка — отмечал. Где купить фильтры для масок, если «официального» склада нет. Где в частном автосервисе не задают лишних вопросов и держат свечи на Ниву впрок. Это всё не паранойя — просто инвентарь. Как у буровика: знаешь, какой ключ попадётся под руку, если рванёт муфта.
Я учил себя не торопиться. На зимнике торопливые долго не живут. У Нивы мотор простит почти всё, но не глупость. Есть обороты, на которых он греет тихо и тянет без рывков. Есть торможение двигателем, которое спасает, когда снег коркой. Давление в шинах чуть ниже городского — пятно больше, сцепление мягче. Вешки читаешь, как азбуку Морзе: два быстрых — поворот, длинный — переправа, чёрный флажок — перемёт. Я тренировал это как последовательность операций: не для того, чтобы «красиво ездить», а чтобы возвращать домой людей.
Мир, тем временем, делал вид, что всё нормально. До последнего. В магазинах чуть реже появлялись импортные вещи, потом исчезали совсем. Деньги были, а смысла в них — всё меньше. Власть говорила, что «мы справимся», и в каждой фразе слышалась оговорка: «если повезёт». Мы привыкли, что техногенная катастрофа — где-то не у нас. Но границы у воздуха нет. А у сигналов тем более.