Слухи про Киров скреблись в голове, как мышь за плинтусом. Кто‑то сказал, что видел депешу: «Испытания удалённого управления объектами класса “био” признаны ограниченно успешными». Меня передёрнуло. На буровой мы привыкли к словам «ограниченно успешные»: это когда всё работает на стенде, а на реальной скважине — говно. Но с живыми «ограниченно» — это не про проценты. Это про чужую боль. Я смотрел на север и думал, что мир, который чинит себя через таких вот псевдодронов, уже решил, что живое — расходник. И тут я понял, почему меня тянет на север: север не любит расходников. Здесь если ломается — доставай ключ и чини. Если не можешь — плати снегом и временем.
Пока Нива шла, всплывали куски городской памяти. Стефановская площадь в мороз, когда под ногами скрипит так, будто по стеклу. Пробегающие школьники с красными щёками. Ирина, которая несёт пакет, из которого торчит батон, и ругается, что я купил «не тот чай». Женька, запинающаяся о сугроб, и это «папа, смотри!» — как будто я могу смотреть куда-то ещё. Я цеплялся за эти картинки как за вешки. Если они у меня есть — значит, есть куда ехать.
Глеб поёрзал. Положил ладонь на панель, постукивая пальцами по пластику — привычка нервная.
— Думаешь, успеем? — спросил он не от страха, а чтобы услышать чужой голос.
— Должны, — сказал я. Слово «должны» здесь значит больше, чем «сможем». Это — как поднять якорь. Поднял — значит, поплывёшь. Не поднимешь — так и сгниёшь на месте.
На прямом участке я приподнялся и всмотрелся вдаль. День был мутный, горизонт сжался. И всё же там, где снег и небо шили друг друга, показалась чёрная линия. Сначала — как тень, затем — как рисунок. Пару крыш, силуэт домиков, гребень посадки. Знакомая складка местности, от которой у меня всегда к горлу подкатывало тепло.
Харьяга. Мы шли к первой точке. А в голове по‑прежнему звенел не мотор.
Глава 4. «Наташа»
Глава 4. «Наташа»
Харьяга выросла из серого воздуха, как скол в льду: две линии домов, чёрные ребра посадок, столб с оборванным плакатом. Я скинул скорость до тридцати — зимник в посёлке превращается в лотерею: ямы прикрывает свежий наст, укатка разная, под боком кюветы. Давление в шинах спустил вчера на две десятых — пятно контакта шире, Нива держится мягче. Глеб молчал, пальцем показывал вешки, как дирижёр: правая, левая, яма.
У «Наташи» — так и было написано на выцветшей вывеске — гудел бензогенератор. Ровный, усталый звук, как у человека, который привык тянуть через силу. Запах бензина и тёплого пластика смешивался с морозом. Перед дверью — утоптанный круг и несколько пар следов, слишком свежих. Я на секунду прикрыл глаза, достал из бардачка портативный спектрометр — тот, что взял на ГТИ — и поднёс вплотную к слою снега на краю крыши. Датчик щёлкнул, график на экране повёлся тонкой линией. Фона — чуть выше базового, но без игл. Свежий верхний слой снега обычно чище: то, что выпало давнее, держит на себе всё, что было в воздухе. Топить — лучше верхний, не с дороги и не из сугроба у стены.
— Пошли, — сказал Глеб. — Пока не сгущается.
Внутри было полумрачно: на потолке работала одна гирлянда из светодиодов, подключённая к генератору, где-то дальше в подсобке трещал старый калорифер. Полки наполовину пустые, но хаоса ещё нет. На стойке — касса, мёртвая, рядом коробка с мелочью: свечи, батарейки, лезвия. За прилавком женщина лет сорока пяти с узкими ладонями и быстрыми глазами. Это и была Наташа. Возле стен — двое местных мужиков, смотрят глазами людей, у которых в голове уже ветер. В углу — парень-подросток, лет пятнадцати, куртка велика, держит в руках радиостанцию, как игрушку. На коробке с хлебцами сидела девочка, но её быстро увели в подсобку — Наташа взглядом, как ножом.
— Только наличные или обмен, — сказала Наташа, ещё до того как мы открыли рот. — Терминалы не дышат. Связи нет. Карточки — бумага. Что надо?
— Соль, крупа, сахар, свечи, батарейки АА и 18650, если есть, — перечислил я. — Фильтры к респираторам Р3 или угольные картриджи. Спирт медицинский. Таблетки для воды. И если найдётся — пару химических грелок. Пара рулонов мусорных пакетов — плотных.