— Наверно, ничего особенного. Но это было доказательство. И кое в ком поселило бы сомнения — если бы я набрался духу кому-нибудь его показать. Я вовсе не воображаю, будто мы способны что-то изменить при нашей жизни. Но можно вообразить, что там и сям возникнут очажки сопротивления — соберутся маленькие группы людей, будут постепенно расти и, может быть, даже оставят после себя несколько документов, чтобы прочло следующее поколение и продолжило наше дело.
— Следующее поколение, милый, меня не интересует. Меня интересуем мы.
— Ты бунтовщица только ниже пояса, — сказал он.
Шутка показалась Юлии замечательно остроумной, и она в восторге обняла его.
Хитросплетения партийной доктрины ее не занимали совсем. Когда он рассуждал о двоемыслии, об изменчивости прошлого и отрицании объективной действительности, она сразу начинала скучать, смущалась и говорила, что никогда не обращала внимания на такие вещи. Ясно ведь, что все это чепуха, так зачем волноваться? Она знает, когда кричать «ура» и когда улюлюкать, — а больше ничего не требуется. Беседуя с ней, он понял, до чего легко представляться идейным, не имея даже понятия о самих идеях. В некотором смысле мировоззрение партии успешнее всего прививалось людям, не способным его понять. Они соглашаются с самыми вопиющими искажениями действительности, ибо не понимают всего безобразия подмены и, мало интересуясь общественными событиями, не замечают, что происходит вокруг. Непонятливость спасает их от безумия. Они глотают все подряд, и то, что они глотают, не причиняет им вреда, не оставляет осадка, подобно тому как кукурузное зерно проходит непереваренным через кишечник птицы.
Глава 14.
В один из дней произошло то, о чём он мечтал. Всю жизнь, казалось, он ждал этого события.
Он шел по длинному коридору министерства и, приближаясь к тому месту, где Юлия сунула ему в руку записку, почувствовал, что по пятам за ним идет кто-то, — кто-то крупнее его. Неизвестный тихонько кашлянул, как бы намереваясь заговорить. Егор замер на месте, обернулся. Перед ним был Личжэн.
Наконец-то они очутились с глазу на глаз, но Егором владело как будто одно желание — бежать. Сердце у него выпрыгивало из груди. Заговорить первым он бы не смог. Личжэн, продолжая идти прежним шагом, на миг дотронулся до руки Егора, и они пошли рядом. Личжэн заговорил с важной учтивостью, которая отличала его от большинства членов внутренней партии.
— Я искал случая с вами поговорить, — начал он. — На днях я прочел вашу статью в «Истине». Насколько я понимаю, ваш интерес к новоязу — научного свойства?
К Егору частично вернулось самообладание.
— Едва ли научного, — ответил он. — Я всего лишь дилетант. Это не моя специальность. В практической разработке языка я никогда не принимал участия.
— Но написана она очень изящно, — сказал Личжэн. — Это не только мое мнение. Недавно я разговаривал с одним вашим знакомым — определенно специалистом. Не могу сейчас вспомнить его имя.
Сердце Егора опять заторопилось. Сомнений нет — речь о Миснике. Но Мисник теперь нелицо. Даже завуалированное упоминание о нем опасно. Слова Личжэна не могли быть ничем иным, как сигналом, паролем. Они продолжали медленно идти по коридору, но тут Личжэн остановился. Поправил на носу очки — как всегда, в этом жесте было что-то обезоруживающее, дружелюбной. Потом продолжал:
— Я, в сущности, вот что хотел сказать: в вашей статье я заметил два слова, которые уже считаются устаревшими. Но устаревшими они стали совсем недавно. Вы видели десятое издание словаря новояза?
— Нет, — сказал Егор. — По-моему, оно еще не вышло. У нас в отделе документации пока пользуются девятым.
— Десятое издание, насколько я знаю, выпустят лишь через несколько месяцев. Но сигнальные экземпляры уже разосланы. У меня есть. Вам интересно было бы посмотреть?
— Очень интересно, — сказал Егор, сразу поняв, куда он клонит.
— Некоторые нововведения чрезвычайно остроумны. Думаю, они вам понравятся. Давайте подумаем. Прислать вам словарь с курьером? Боюсь, я крайне забывчив в подобных делах. Может, вы сами зайдете за ним ко мне домой — в любое удобное время? Минутку. Я дам вам адрес.
Личжэн рассеянно порылся в обоих карманах, потом извлек кожаный блокнот и золотой чернильный карандаш. Прямо под видеокраном, в таком месте, что наблюдающий на другом конце легко прочел бы написанное, он набросал адрес, вырвал листок и вручил Егору.