У входа мокнул под дождем старенький обшарпанный глайдер. По зализанной крыше барабанили капли и вскипали множественными фонтанчиками, мерцая в свете фонарей. Сама крыша блестела так, что почему-то напомнила мне кожаный плащ эсэсовца из какого-нибудь старого советского кино. Как разведчик разведчику: вы болван, Штюбинг! А вас, Штирлиц, я попрошу остаться… Черт знает, какая чушь лезет в голову, когда тебя впервые в жизни похищают.
И насколько же я весь в прошлом.
Это и есть старость. Бессмертная старость. Что было вчера – не помню, что было семьдесят лет назад – помню, будто это было вчера…
Заднюю дверцу заблаговременно подняли. Я вопросительно глянул на гнилозубого. Тот кивнул: мол, да, ты понял правильно, лезь внутрь. Я влез. Продавленные сиденья были влажными от напитавшей воздух мороси. Гнилозубый пристроился рядом и ткнул мне в бок стволом; второй сел за руль. Дверца, негромко взвыв тягой, закрылась. Глайдер косо поднялся сантиметров на сорок и, то и дело припадая на бок и гулко, точно пустая консервная банка, скребя днищем по диамагнитному покрытию дороги, полетел сквозь ливень шут знает куда. Ведро с гайками. Похитители, мать их… Ствол автомата ощутимо давил в бок.
Летели недолго. Честно говоря, я приготовился к худшему и уже начал было гадать, покинем ли мы город, въедем ли в какой-нибудь дремучий лес, придется ли мне, нагибаясь в три погибели, лезть в сырой подземный схрон каких-нибудь террористов, – но тут глайдер, немощно вихляясь и дребезжа компрессорами, зарулил в один из дворов какой-то промзоны и остановился у ворот огромного мятого ангара, по закругленным жестяным стенам которого, гулко гремя, струились потоки воды.
Вошли.
В ангаре едва тлело дежурное освещение. Полукружием возле стоящих вплотную двух стульев сидели на цементном полу, на поставленных на попа пустых ящиках, на грудах упаковочного пластика человек с полста. Сколько можно было понять – в основном молодых; впрочем, лица их белели смутными пятнами, а задних и вовсе было не разглядеть; так, очертания. Тени.
Гнилозубый показал мне на один из стульев. Я, решив ничему не удивляться – а что бы изменилось, если б я принялся удивляться или упрямиться? – уселся. Тогда он повесил автомат на спинку второго стула и сел рядом со мной. Второй из моих сопровождающих скинул куртку и опустился прямо на пол напротив нас, можно сказать – в первом ряду. Под курткой он оказался гол по пояс. Мускулистый торс с какой-то жутковатой вдавлиной на правом боку был словно заплеван татуировками.
Я выжидательно посмотрел на гнилозубого.
Он кашлянул, и оказалось, что он стесняется. Искоса он глянул на меня.
– Простите, – проговорил он, – что мы были такие бесцеремонные. Не наша вина. Мы хотели поговорить с вами так, чтобы это было безопасно и для вас, и для нас тоже. Вот тут можно говорить откровенно.
– А у меня дома нельзя? – спросил я.
– Вам ли не знать, что нельзя, – ответил он. – Вы же как на ладони. Мы давно уж хотели с вами встретиться. Но только сегодня у нас получилось вырубить вашего сторожа, да и то ненадолго. Он, сволочь, сразу запустил самодиагностику и сейчас, наверное, уже вернулся в режим. Поэтому мы так торопились.
Похоже, он имел в виду консьержа. Я немного расслабился. Приключение, однако…
– Чем обязан? – светски спросил я и заложил ногу на ногу.
Сидевший рядом со мной гнилозубый замялся, и вдруг нетерпеливо подал голос татуированный:
– Расскажите, как на самом деле было там.
– Где там? – спросил я, уже начиная понимать.
– В СССР, – с нелепым благоговением выговорила явно непривычную для ее рта аббревиатуру сидевшая рядом с татуированным девица; так когда-то мои одноклассники, только что прочитавшие «Дочь Монтесумы», выговаривали, скажем, «Тескатлипока». Собственно, то, что это девица, можно было уяснить лишь по голосу. На ней была бесформенная, в пятнах, хламида, голова то ли обрита наголо, то ли облысела, и из черепа торчали изогнутые, с металлическим отливом рожки.
– Ах, вот оно что…
Я окончательно пришел в себя. Так это просто встреча с читателями, весело подумал я. Очередная, не первая и не последняя. Просто несколько экстравагантная. Даже любопытно.
Если бы только желудок не болел.
– Но, ребята, я практически все рассказывал и описывал уже не раз и не два, – сказал я, непроизвольно переходя на привычный, десятилетиями обкатанный тон выступления перед молодежной аудиторией. Так сказать, тон номер три. – Какие подробности вас интересуют?
– Нас не подробности интересуют, – ответил сидевший рядом со мной гнилозубый. – Нас вообще… На публике или для массовой информации, официально, вы действительно много говорили, мы перечитали все не раз и не два. И переслушали… Но вот сейчас, когда никого, кроме нас, тут нет, ни ведущих ток-шоу, ни берущих интервью… Никого. Мы хотим узнать правду.