Голова роты пошла вперёд по рыхлому снегу на спуск. Первые десяток метров прошла достаточно легко. Пока снег был рыхлый и не притоптанный, первые пацаны прошли нормально. Потом другие пацаны, которые шли за первыми, этот снег утоптали. Все остальные пацаны, которые шли за первыми и за вторыми, оказались в очень нехорошем положении. У всех экспериментальных сапог прогрессивный протектор забился снегом. Подошва превратилась в лыжи. Я стоял, смотрел сверху вниз на спуск длиной метра три. Всего-то 3 метра утоптанного, плотного снега уходило вниз среди скал. Смотрел я на этот желоб и понимал, что на моих подошвах точно такая же наледь, как там. Самой сердцевинкой жопы чувствовал, что если наступлю этой дрянью на ту дрянь, то полечу с балкона третьего этажа на камни. Но я не мог не наступить. «Я – солдат, я же в армии, блин»! - В ужасе я выматерился про себя, наступил обледеневшей подошвой в обледеневший желоб и полетел. А на горбу у меня болталось полцентнера. Да пулемёт в руках поперёк туловища добавил энтузиазма. Через долю секунды раздалось БАЦ, ХРЯСЬ! Полетели искры из глаз, пулемёт во что-то ткнулся стволом, в ушах загремел лязг, звон и очередная порция моего собственного некультурного мата.
Целая рота солдат спускалась с зимнего Зуба. Лязг металла о скалы и грохот костей об утрамбованный снег стоял страшный. Моё место было в середине колонны, я шел, падал, вставал. Чуть не убился сто пятьдесят раз подряд. То прикладом пулемёта бился в камни, то втыкался стволом в плотный утоптанный снег. Колени, локти, бёдра и бока болели, как будто бы меня отхерачила толпа каратистов. На очередном изгибе тропы меня обогнал Вася Спыну. Он разогнался слишком сверх меры на скользкой наледи, не вписался в поворот тропы, вылетел за габариты продавленного в снегу желоба. Пролетел пару метров, ударился грудью в округлый валун, перелетел через него, влетел в сугроб и, поднимая фонтаны искрящегося снега, впечатался ступнями в скалу. Если бы головой, то убился бы. А так, за счет силы ног, он значительно погасил скорость, шваркнулся о базальт, крякнул, но выжил.
- Вася, повороты моргать не забывай, когда с тропы сворачиваешь! – Какой-то умник выкрикнул сверху. Если бы не сверху, то было бы обидно. А так нисколечко не обидно. Потому что ему предстояло сделать то же самое. Ему было страшно, но он шутил. Это очень страшно – посмотреть как перед тобой человек впечатался в базальт, а затем сделать за ним шаг в бездну. Поэтому никто не обиделся на остряка-самоучку. Он на словах подъегоривал Васю, но по сути подбадривал всех нас.
Вася поднялся сам. Вытащил из снега пулемёт. Не стал отряхиваться, потому что было бесполезно. Чумазый от снега, как снеговик, полез на тропу через валуны и сугробы.
Женька Андреев на истёртых протекторах практически не находился вертикально. Можно было бы пошутить, что он шел лёжа, но это не смешная шутка. Падения в горах на круче 56 градусов очень опасны для цвета лица. Оно может побелеть раз и навсегда. А Женька падал непрестанно: только встанет – бац, поскользнулся и упал. Бац, упал, бац упал. Если бы он столько раз упал на ровной поверхности в городе, то были бы у него уже вывихи и переломы. Но он падал в горах, с вещмешком на горбу. Это было настолько нехорошо, что даже Рязанов возмутился:
- Андреев, да в самом деле! Ты на ноги когда-нибудь встанешь!
Женька ещё раз напомнил ему про свои сапоги из сержантской учебки. В которых можно только шагистикой заниматься на плацу. Потом, после этой истории, Рязанов дал распоряжение, чтобы Женьке выдали нормальные сапоги. А после Киджоля, когда у Женьки зрение пропало, после Киджоля старшина почему-то нихрена не сообразил, что убьётся человек в такой обуви. Рязанову пришлось вмешаться в процесс комплектования сержанта надлежащими башмаками. А раньше я слышал, что где-то в природе промышленность выпускает ботинки с зубами, которые сами за камни хватаются. Наверное, это брехня, наверное, так не бывает.