Несколько часов мы шли по снегу, падали, убивались. Мечтали, как бы поскорее выйти из зоны этой белой гадости. Наивно полагали, что все наши беды закончатся с окончанием снега. Это было очередное тупорылое заблуждение. Потому что там, где кончилась сплошная пелена снежного покрова, там стало ещё хуже. Пятый раз подряд за один день сделалось ещё хуже! Сколько можно хуже? Когда уже будет лучше?
Хуже сделалось потому что солнце светило, склон грело, снег таял. Почва, торчащая из-под снега, нагрелась солнечными лучами, разморозилась, напиталась талой водой, раскисла. При замораживании мокрой глины вода формирует ледяные иглы. Эти иглы пронизывают глинистую почву на глубину промерзания. Если солнце поутру нагреет такую субстанцию, то иглы превратятся в воду, а глина будет как будто взрыхлена. Не только поверхность глины будет скользкой, весь слой промерзания-оттаивания превратиться в скользкий рыхлый фарш. Нога в солдатском сапоге проваливается в такую жижу почти по щиколотку, а потом это всё начинает течь по склону вместе с хозяином ноги.
Мы с разгона выскочили из зоны снега и тут же угодили на раскисшее глиняное болото. То есть мы разогнались по раскатанному до блеска снегу и, не мигая поворотов, влетели в раскисшую и скользкую от воды глину. Если бы такой поступок совершил Колобок, то в Мариштан прикатился бы огромный шарообразный глиняный оползень. Но, горный стрелок – это вам не какой-нибудь Колобок. Колобок со всех сторон одинаковый, а горный стрелок – нихрена. С одной стороны у горного стрелка торчит приклад автомата. С другой стороны торчит башка. С третьей выпирает вещмешок. С четвёртой запросто может быть пришпандорен АГС, или медицинская сумка, или радиостанция, потому что у каждого горного стрелка свой особенный прикол в этой жизни. По этой причине борозду в раскисшем глинистом склоне каждый отдельный горный стрелок прокладывал специфическую и своеобразную. В полном соответствии с личной неповторимой индивидуальностью. Кто-то делал это путём кувыркания через двуногу от пулемёта ПК, кто-то путём перекатывания через кассеты от АГСА. Все дружно, но грустно матерились, раскидывали в стороны глиняные ошмётки. Вся угрюмая толпа неодинаковых горных стрелков скользила вниз сквозь желтую жижу по непредсказуемым траекториям, характерным для хаотически перемещающейся по комнате навозной мухи. Это был неотвратимый и полномасштабный трындец!
Через двадцать метров скольжения оббитый об булыганы солдатский фарш облепился раскисшей глиной и превратился в большие глиняные пельмешки. «Пельмешки» кувыркались по склону в сторону Мариштана, раздвигали желтую жижу своими задницами, а иногда передницами, снег с глиной и водой набился в стволы автоматов. Бойцы катились, втыкались оружием в раскисший глиняный склон, ствол погружался в мокрую херь чуть ли не до газоотводной трубки. На 5-7 сантиметров точно погружался. Стрелять из такого оружия стало нельзя. Если только кидаться. И то не далеко, потому что дохрена глины на него налипло. Но нам было уже всё по барабану. Мы так избились, вымотались и разозлились, что если бы в Мариштане нам подвернулись под руку душманы, то мы, от негодования, кинулись бы на них, как зомбаки, выкопавшиеся из навозной кучи.
В волнительные минуты этого спуска я досконально прочувствовал суть выражения «похер вьюга». На таком спуске, действительно, вьюга сделалась глубоко и надолго похер. Даже такая, как была вчера над ночным Хисараком. На глиняном склоне она воспринималась, как маленькое незаметное недоразумение.
После жуткого спуска мы вползли в Мариштан на четвереньках. Грязные, избитые, промокшие насквозь. Оружие у всех было выведено из строя. Если бы Кошкин не додумался закинуть нас за Зуб вертолётом, если бы вчера отправил нас на Зуб пешком, то было бы гораздо лучше. Потому что по раскисшей глине мы никуда не поднялись бы. Вымазались бы, вывозились, загадили оружие и пошли бы домой. Без всяких дурацких ролевых игр в полярников.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов