Родители запретили делать Маше аборт, сказав, что полностью поддержат её как морально, так и материально, но единственным условием для этой самой поддержки было оставить прочерк в свидетельстве о рождении ребёнка в той самой графе, которая посвящена отцу. Машины родители наотрез отказались общаться по телефону с матерью Беридзе, а также запретили ей каким-нибудь иным образом участвовать в жизни ребёнка в будущем.
– Так, я вам ещё раз повторяю, нам от вас ничего не нужно, ваш сын уже и так нам жизнь вверх ногами перевернул, и звонить сюда больше не нужно, мы с вами никакая не родня, и роднёй быть не хотим, – резко положив трубку телефона, возмущённым тоном прокричал отец Марии.
– Не хватало ещё уголовников в дом привезти, ишь ты, помочь они хотят, лучше бы своему выродку помогли. И тебе я ещё раз повторяю, никаких контактов с этой мерзкой семейкой, ты слышишь меня, никаких контактов, – продолжал уже на Машу срываться её отец, не находя себе места.
Маша в такие моменты начинала рыдать и уходила в свою комнату, запирая дверь на ключ, в надежде что после рождения ребёнка её жизнь наладится и, может быть, всё как-то образумится и станет лучше. В университет она о своей беременности сообщила, и её отпустили в академический отпуск, преподаватели пошли ей навстречу и пообещали закрыть последнюю сессию, разрешив выполнить по экзаменационным дисциплинам практическое задание дома, зачёты же были поставлены автоматом.
Мать Беридзе действительно приходила в гости к своим новым родственникам и пыталась с ними выйти на контакт, но всякий раз получала в свой адрес проклятия и оскорбления со стороны отца Маши.
Словом, реакция отца Маши была чем-то понятна только самой Маше, так как отец воспитывал её одну. Мама Маши умерла при родах, и отцу было не по себе от самой мысли, что и его внук будет расти в неполной семье, тем более что отцом ребёнка может быть уголовник.
Дачу, как и обещала, Светлана Сергеевна продала, деньги, вырученные от её продажи, она хотела отдать отцу Маши, но тот категорически их брать отказался. Сама же Маша приходила к Светлана Сергеевне, и они договорились, что после рождения ребёнка чинить препятствия в общении бабушки с ребенком Мария не будет. Деньги Маша также брать отказалась, сказав, что отец полностью ей поможет, да и сами женщины побоялись, что Машин отец, узнав об этом, ещё больше возненавидит всю семью Беридзе. Женщины договорились, что Светлана Сергеевна отдаст деньги уже после родов. И Светлана Сергеевна, и сама Маша надеялись, что рано или поздно отец Маши изменит своё поведение и станет более дружелюбным по отношению к семье Беридзе.
Лаврентий Беридзе встретил Марию тепло, но он, как и Светлана Сергеевна, понимал, что ребёнок не будет им родным, так как единственным условием сохранения его жизни был прочерк в графе отец первого документа в его жизни, и фамилию ребёнок будет носить не Беридзе, а Жбанов.
Обо всех этих перипетиях и страданиях Маши, отца Маши и своей семьи Георгий не знал и не мог знать, так как связи с Марией у него не было, и номер её телефона он также не знал. Матери он звонил по ночам, после 23:00, и то раз в неделю, так как денег на связь нужно было очень много. Поговорить удавалось минут 5, не больше, да и какой там поговорить, когда за твоей спиной стояла целая очередь арестантов, периодически ударяя по плечу со словами: «Давай кончай, нам тоже нужно поговорить».
Вся эта обстановка жутко давила на Георгия, не давая ему покоя ни днём, ни ночью.
– Беридзе, на выход, к тебе адвокат пришёл, – скомандовал конвоир, отворив тяжёлую железную дверь.
– Да, сейчас.
Беридзе вошёл в камеру с опущенной головой и медленно сел на стул. Я отдал ему документы, речь для судебных прений, но какого-либо интереса он к ним не проявил, сказав лишь, что просто не хочет дальше жить.
Я понимал, что ему сложно, хотя для того чтобы это понять, нужно это пережить. Чтобы защищать человека, нужно понимать, что ему грозит после провозглашения приговора и что будет с ним, с его семьёй после вступления приговора в законную силу.
– Вопросы у тебя есть ко мне, Георгий?
– Да какие тут вопросы, всё и так ясно. Моя жизнь сломана, и нет никакого инструмента, чтобы её восстановить. Так, наверное, тут и сгнию среди этих торчков и петушар сифилисных. Они каждый второй больные, мне страшно лишний шаг в камере сделать, в душ боишься сходить, в туалет также, хорошо, унитазы без ободков, и то, я думаю, специально это сделали.
– А что за петушары? Низшая каста, что ли, какая-то?