Тяжело дыша, Васильевич оперся на дерево, чувствуя, как его тело предает. Он старался игнорировать возраст, но реальность была неумолима — старик едва прошел половину пути. Силы покидали быстрее чем он думал. Даже холодный свет фонарика не упрощал жизни.
Внезапно сердце сильно заколотилось. Кожа покрылась испариной от неожиданного чувства тревоги. За спиной раздался тихий, показавшийся знакомым, детский смех. На мгновение Васильевич замер. Звук эхом разносился по лесу, отражаясь от деревьев, словно сам лес насмехался над ним. Старик резко обернулся, пытаясь разглядеть неизвестного гостя в глухой тени зарослей. Что-то с этим смехом вызывало в памяти неприятное шевеление. Что-то что Сергей Васильевич предпочел давно забыть.
— Дрянной кусок перьев! — вырвалось у него, когда смех неожиданно прекратился, и в воздухе раздались хлопки крыльев. Он потряс кулаком и плюнул в сторону улетающей сойки. Эта птица не раз пугала его в детстве, и вот снова он попался на ее хитрый розыгрыш.
Сергей Васильевич добрался до своего дома уже под ночь. Деревянное здание хмуро смотрело на нежданного гостя и словно говорило всем своим видом: «Не ждал тебя блудного пса, приперся окаянный». Тем же угрюмым взглядом ответил ему и старик. В этом месте прошли хоть и года его юности, но омрачал алкоголизм родителей. Дверь открылась не сразу, Васильевич вспотел прежде, чем разбухшие доски наконец поддались.
Посветив фонариком, он выдохнул и произнес: «Мда-а-а». Запустения и разрухи такой точно не ожидал. Все изменилось до неузнаваемости. Краска и обои местами вздулись и полопались, дверцы кухонных шкафчиков отваливались. В воздухе витал затхлый запах, смешавшийся с легким привкусом плесени. Если принюхаться можно даже было ощутить нотки блевотины и алкоголя, с табаком. Спустя годы это все не выветрилось. Дом впитал зловония и теперь сам источал их. Каждый уголок напоминал о старых драмах, о тех днях, когда крики и слезы перемешивались с тихими мольбами на надежду на лучшее. Если в юности для него дом означал местом кошмаров. То сейчас был напоминанием, что когда-то и Сергей Васильевич был ребенком. Он скорее являлся сторонним наблюдателем: не чувствуя ни радости, ни грусти. Все осталось глубоко в прошлом. Старик рассматривал заброшенный дом, и одна мысль не покидала его: «Нахера я сюда приехал? Ностальгия заела видели те. Дети в масках животных напугали. Ой, ой, ой. Скучно ему в городе. В тепле и уюте. Тьфу. Ладно, раз уж приехал, поживу и поеду обратно». Увидев столь сильное запустенье ожидания, сменились горькой реальностью.
Пройдя по дому, на глаза попались старые семейные фотографии. Они на стенах всё еще держались, хотя их края обветшали, а цвет давно утратился. Или время так повлияло, или может солнце поработало, но лица родителей казались злыми. Черты стали грубее и острее. Глаза потемнели настолько, что белки невозможно было рассмотреть. Старик пригляделся, справа на фото было почерневшее пятно. Память снова зашевелилась, подкидывая размытые моменты из детства. «К черту, не хочу вспоминать. Да и они не шибко мне рады. Жуть только наводят» — Сергей Васильевич снял изображения со стены и положил книзу на комод.
Вернувшись на кухню, здесь обнаружились несколько покрытых жиром кастрюль и сковородок. Васильевичу даже было противно смотреть на это нечто, а мысль, что придется отмывать тем более. Но что больше всего раздражало это пыль. Она находилась везде, и в легких уже самого старика. Неприятно першило в горле и чесался нос. Плюнув и обматерив снова все и вся, он пошел искать кровать.
В гостиной стоял старый диван, на которой судя по виду испражнялись и не раз мыши. В углу стопка забытых бутылок. Пройдя в еще одну комнату, нашлась кровать, что частично съела моль, а другая провалилась из-за гнилых досок. «Мда-а-а» — изрек повторно Васильевич и сел на самую приемлемую часть дивана, сложив руки замком.
Старика накрыли непонятные чувства. Беспокойство с тревогой медленно подкрались к нему как тогда на тропе. Смотря на дом детства, он не мог вспомнить отчетливо дни своей юности. Воспоминания растворялись, превращаясь в тени, ускользающие из его сознания. Каждый момент, кажущийся ясным и ярким, теперь напоминал лишь смутные образы. Старик знал, что дом хранит его историю, но не мог найти ключ к этим затерянным главам своей жизни. Он глядел на себя ребенка как в тумане, который уже несколько лет все густел и густел.