«Зачем я здесь? Где это я?» — отвлекшись от раздумий в страхе начал озираться Сергей Васильевич. Увидев знакомые стены, он немного успокоился. Старик давно научился сосуществовать с небольшими провалами в памяти. Просто надо делать то, что делал. Или оставаться там, где находишься. А зачем, почему, это уже не так важно.
Утро в селах начиналось рано, исключением и это не стало. В дали у кого-то загорланил петух, а птицы наперебой загалдели под окнами. Васильевич почти не спал, кое-как уместился в позе эмбриона на более-менее чистой части дивана. Кости ломило от неестественного положения, но гордость не позволяла ему переместиться на грязную половину. С наступлением рассвета старик сразу зашевелился, принявшись за дела. Он вынес ветхое тряпье. Сходил к заброшенному колодцу и расчистил путь к нему и открыл его. Выметая пыль и протирая поверхности, он старался вернуть дому хоть какое-то подобие чистоты. Когда старческие силы совсем иссякли, Сергей Васильевич отправился по соседям, чтобы может попросить инструментов, а в лучшем случае и пообедать. По путно насчитал 4 дыма из труб, тем самым проиграв себе в споре.
— Угрюмцев, какие люди, ай какие люди! А мы думали ничай поди сдох уже как годков так 5. А вон. Живее мертвеца! Ха! — улыбалась крепкая на вид женщина, махая ему тяпкой с огорода.
— И тебе не хворать… — старик замялся, он не помнил кто это.
— Ну Васильевич, ну Сереженька. Ну ты и совсем. Павла - я. Забыл и не стыдно ли те?
— А! Павлушенька! — из памяти лишь всплыли факты, что чем-то его всегда раздражала эта женщина.
— Ох Угрюмцев. Ну ладно, у меня тут обед готов, пошли покумекаем и расскажешь какими судьбами к нам, чего и зачем. Ох и Настена обзавидуется моим новым сплетням.
— Ага. — кажется он начинал понимать почему. Излишняя разговорчивость и доброта Павлы начала действовать ему на нервы. — Как матушка? Как сама тут?
— Да… матушка уже все. Не стало ее уже как две зимы. Ну сам понимаешь. — она развела руками, тяжело вздохнув.
Сергей Васильевич вернулся под вечер и был вполне доволен тем, что удалось наскрести у соседей. У него было немного краски, набор инструментов, ведро и прочие полезные вещи. Все, увидев Угрюмцева, почему-то радовались, словно он - небольшой праздник. А старик, несмотря на свои внутреннее раздражение, любезничал, был вежлив. Стоило ему получить нужное — он сразу разворачивался и уходил. «Дела, прошу прощения, дом сам себя не восстановит», — говорил он на прощание. И в этом, отчасти, была правда. С возрастом люди стали его злить. Если провалы в памяти случались, когда старик стоял и разговаривал с кем-то. То подняв глаза он встречал взгляд полной жалости. Это было отвратительно для Васильевича. Может и следовало давно обратиться к врачам, но Угрюмцев не любил ни больницы, ни цены на лекарства. Ну забыл куда шел, чего спрашивал, ничего же в этом не было такого. Потом вспомнит.
Положив все в коридоре, старик прошел в дом и оглядел скептически мебель. Диван еще можно восстановить, стол и пару стульев тоже. А вот кухню желательно, все остальное пришло в негодность. «Старому человеку много и не надо. Сойдет и так. В квартире не лучше». — стоя в раздумьях, взгляд зацепился за висящие фотографии на стене.
— Я же… — он снял изображение и посмотрев внимательнее на фото. — Не нравились мне снимки и вроде убрал. Подумал и забыл? Ох Васильевич, стареем мы с тобой. Стареем. — на него все также смотрели молчаливо родители и он сам в молодости. Переведя взгляд в правый угол бровь старика сама поползла вверх. Черное пятно стало больше, оно уже заходило на мать, поглотив ее частично. Казалось или нет, но Сергей Васильевич был уверен почему-то что вчера все было по-другому.
Сделав кое-как чай, он закинул фотографию в один из комодов и уселся на диван. Старик понимал, что с холодами придется вернуться в город. Как бы он тут ни наводил порядки и не восстанавливал, дом обветшал. И как Васильевич стал дряхлым и никому не нужным. Ухмыльнувшись таким сравнениям, мысли пошли, медленно прокручиваясь в голове. В квартире Угрюмцев мучительно подыхал. Заняться нечем, читать и смотреть телек наскучило давно. Начал людей доставать, да от души гадить где-нибудь или ругаться. Так пригрозили, что кости переломают если не прекратит. Жены и детей не было. Скверного характера Васильевича мыло кто долго выдерживал. Поэтому бессмысленное восстановление и наведение порядков в родном доме было благим делом. Хоть напоследок чего сделает полезного, а только и мог в жизни прикладываться к бутылке, заводить случайные романы, да дебоширить.