— Мда-а-а. — протянул он, ставя кружку на пол.
Старость - страшное дело как говориться, особенно для таких людей как Васильевич. Пока молодой море по колено. И тут раз и спина отваливается, кожа в морщинах и пенсия. А у него за душой ни-че-го. Только парочку болячек, что появились в следствие его разгульной и веселой жизни. Но даже в таком состояние Сергей Васильевич было по-своему хорошо.
Размышления прервали тихие шаги над головой старика. Точнее ему показалось так сначала, будто кто-то перебегал из одной части дома в другую.
— Шо такое? Только начал наслаждаться тишиной— и на те! — кряхтя, встал Угрюмцев и направился к лестнице на чердак. Подниматься не хотелось: большая часть ступенек сгнила. А другая, казалось, могла обрушиться в любой момент. — Э, там. Как ты туда забрался? И кто… черт, даже нечем шугануть, если зверушка какая.
— Тс-с-с! — вдруг донесся громкий шепот сверху. И звуки оттуда резко прекратились.
Старик, вооружившись ножкой кровати, начал подниматься, освещая путь фонариком и прощупывая каждую подозрительную ступеньку. Наверху его встретила дверь. На ней висел детский рисунок с изображением всей семьи. Словно призрак детства, он пугал своим присутствием — пожелтевший, отсыревший, нерушимо оставшийся на своем месте. Его когда-то повесила Маша, младшая сестра Сергея Васильевича. Память тут же подкинула как маленькая девочка любила рисовать и расклеивать везде свои каракули. «И не умела ты все-таки малевать» — родители на рисунке с зелеными волосами и красными лицами казались отвратительными карикатурами. А сам Васильевич желтым нечто, что держал за руку сестру.
Старик приоткрыл дверь. Комната была почти пустой. Игрушки валялись в углу, покрытые слоем пыли, забытые и оставленные навсегда. У стен стояли детские кровати, их изголовья обвивали тусклые тени, и лунный свет играл, создавая иллюзии. Прохладный ветер проникал в комнату. Окно чердака было распахнуто. Оно тихо постукивал по подоконнику, как будто издеваясь над человеком. «Старый ты пень, показалось, что послышалось чего… Эх ты…» — усмехнулся он, стараясь прогнать охватившее его беспокойство. Пол под ногами скрипел, угрожая вдруг провалиться в никуда. Васильевич чувствовал, как тени затаились в ожидание чего-то и теперь наблюдает за ним. Как только он собрался закрыть окно и покинуть это место, в тишине раздался громкий шепот:
— Сережка, прячься! Папка идет!
Холодный пот мгновенно выступил на лбу. Эту фразу произносила Маша, когда отец, шёл наказывать детей за малейшую провинность.
— Ма-маша? — его голос дрогнул. Взгляд упал на кровать, и он заметил то, что было под ней. Темнота ожила: глаза смотрели прямо на него. Они были полны страха и отчаяния. Как в те самые моменты, когда их шли избивать. Сергей Васильевич попятился. Сердце колотилось в груди, он не успел понять, что произошло. Лестница, не выдержав его веса, обрушилась. Удар, а затем — темнота, поглотившая все вокруг.
Очнулся Васильевич, лежа на полу. Все тело болело, а в особенности затылок. Кое-как встав, он, шатаясь направился к дивану. Попутно краем глаза заметил сломанные две ступеньки и что за окном уже был день.
— Мда-а-а. — потирая ушибленное место изрек Сергей Васильевич. Воспоминания прошлой ночи путались и расплывались перед ним. Ему казалось он увидел свою младшую сестру. Свет окна, блик и другие факторы сложились воедино, напугав старика. А может вообще память играет с ним в злую игру, перемешивая образы. Объяснение было, но возвращаться на чердак не хотелось. «Доставала меня в детстве, теперь решила испортить тихую старость? Бред, почудилось и все. Тебе же в квартире тоже мерещилось всякое. В любом случае идиот тут только я. Надо же было полезть наверх» — злился на себя Васильевич.
Отлежавшись несколько часов, старик встал и как бы все ни ныло решил одно дело сделать за день. Хотелось поесть нормально, а не сухари, привезенные с собой. Не спешным шагом, придерживая рукой спину он дошел до дома Павлы, где рассказал все. Конечно, про Машу ни слова. Соседка поохала, поахала и пригласила на борщ с салом. После налила 50 граммов водки в качестве обезболивающего.