Все естество старика сделало конечную попытку вцепиться в жизнь, вдохнуть кислород. Сердце делает свои последние удары. И физическое тело Сергей Васильевича останавливает свой жизненный цикл. Оно мертво, но сознание нет.
Он продолжает ощущать, как плоть медленно, неумолимо остывает. Мышцы теперь содрогались, непроизвольно сжимаясь. Угрюмцев стал бездушным наблюдателем, осознавая все мучительные изменения в своем теле. Бремя гниения и разложения обрушивалось на него. Время, казалось, растягивалось до невозможного, отпуская свою хватку лишь для того, чтобы вновь вцепиться в его истерзанное сознание. Живот вздулся. Запах тленного плоти заползал в ноздри. Кожа на теле набухла и отслаивалась, падая на пол. Ткани разжижались, превращаясь в смесь с кровью, которая утратила всякую форму, становясь гадкой кашей. Он чувствовал, как личинки, начали разъедать его внутренности, копошась в органах. С каждым мгновением скелет делался все более открытым. И все это происходило годами. Они пролетали мимо, как тени. Старик, пытаясь удержать осколки воспоминаний. Ведь только это могло отвлечь от ада, в котором он был. Память стиралась, унося с собой все, что когда-либо было дорогим. И к концу разложения он уже не знал, кто он, почему оказался здесь и что это за адское место. Сознание сливалось с болью, а время тянулось бесконечно. Безысходность, как черная пелена, окутывала его, затягивая все глубже в бездну забвения.
Сергей Васильевич открыл резко глаза, тяжело дыша. Время — 8:56, его квартира, за окном 17 августа, и ему приснился какой-то очень долгий кошмар. Но этот сон не закончился — он продолжал жить в нем самом. Старик нахмурился, пытаясь вспомнить, что же именно так его тревожило, но мысли разбежались, как тараканы. Вздохнув, он встал, чтобы почистить зубы, позавтракать и снова обругать телевизор. Сегодня Угрюмцева особенно тянуло на улицу. Свежий воздух казался единственным спасением от страшного наваждения. Выпив 50 граммов водки, чтобы взбодриться, старик вышел наружу. Парки всегда поднимали его дух, но сейчас всё было иначе. Природа вокруг, удивительно яркая, напомнила ему юность в родной деревне Углинка, где он носился босиком по полям. Каждый звук, каждый запах разрывал его на части от тоски по селу. Улыбнувшись своим мыслям, он обратил внимание на детей, что прыгали как котики по траве и бегали как собачки. Настроение тут же испортилось. Он старался понять этот мир, но кажется сегодня что-то сломалось в старике окончательно. Захотелось почему-то спрятаться от непонятного и меняющегося мира. Скрыться в “Углинке”, где советское время законсервировалось навсегда. Сердце его сжалось, и с твердой уверенностью он двинулся в сторону выхода парка. Сергей Васильевич понимал, что переезд — это не простое дело, а акт отчаяния, которого он больше не в силах оттягивать. «К черту город, пора убираться отсюда! Я все откладывал, время пришло. Сдохну там — разницы не будет. Зато хотя бы этого, тьфу, не будет — окаянных чертов…» — повторял про себя Васильевич как мантру, собирая чемодан. Выходя из квартиры, почему-то вспомнились родные: мать и отец. А уже сидя в электричке – Машка, со своим чертовым зайцем.
Конец