– Я не умоляю, – сказала Мирра. – Это не так.
– Пока! – полковник был неумолим. – Пока не умоляете, но будете, уж я-то знаю! Нет, милочка, слишком поздно для просьб, ваши слова уже не имеют силы. Просить теперь можем лишь мы, и отказать вы не посмеете. Именем тайной службы Гураба Двенадцатого я требую виски, плетеных стульев и комнату, где мы могли бы подождать вашего мужа! У нас к нему легкий и необременительный разговор.
– Могу предложить кухню, – ответила Мирра. – И вчерашнее какао вместо виски, ибо спиртного у нас в доме нет.
– Вот жалость! – сказал Конкидо. – Нет, я, пожалуй, откажусь и от того, и от другого. Как насчет вон той комнаты? – ткнул он пальцем в дверь, за которой скрывалась гостиная, где висел портрет маршала Глефода. – Разве она не сгодится?
– Там не убрано, – сказала Мирра.
– Ничего, мы посидим в грязи.
Отстранив Мирру рукой, полковник сделал жест своим людям и вошел в гостиную.
– Так-так-так, – сказал он, увидев портрет. – Да тут есть что прятать! Разве это не забавно, что муж и жена, верные Гурабу, на самом видном месте хранят портрет предателя? Штрипке!
– Да, господин полковник?
– Просвети нас, кто этот человек.
– Я знаю, кто это, – вскинула глаза Мирра. – Не нужно спектакля.
– Что здесь нужно, а что нет – решаю я, – сказал Конкидо. – То же касается и всего остального. Продолжай, Штрипке, я внимательно слушаю. Кто изображен на портрете маршала гурабского династии Аргоста Глефода? Подумай, не торопись. Ответ лежит на поверхности.
– Это… – начал было Штрипке, но полковник оборвал его:
– Я сказал – подумай! У нас полно времени!
Все это, разумеется, было игрой, и в такие игры Конкидо играл как с жертвами, так и с подчиненными. Выпытывая у людей очевидное, он словно бы утверждался в своем положении единственного существа, обладающего правом спрашивать, знающего все на свете, но снисходящего до потребности других отвечать.
Хотя подчиненные знали о такой особенности полковника, каждый раз они реагировали на нее как будто впервые. К этому просто нельзя было подготовиться, и вот, не понимая, чего от него хотят, Штрипке вновь то бледнел, то наливался краской. Наконец, он облизнул губы и выдавил:
– Это маршал гурабской династии Аргост Глефод, отец капитана Глефода.
– Слава Богу! – вздохнул полковник. – Удивительно, насколько трудно сегодня добиться ответа, простого и правильного! И что же за человек этот подлый предатель, изменник и вероломный трус?
– Это подлый предатель, – наученный опытом, не сразу ответил Штрипке, – изменник и вероломный трус.
– Замечательно! Послушайте, – обратился Конкидо к Мирре, – я даже не буду спрашивать, почему здесь висит портрет предателя. Совершенно очевидно, что это происки вашего мужа. Но! У вас есть шанс показать себя лояльной женщиной. Наверняка вы не питаете любви к этому… изображению. Я в курсе вашей семейной истории. Как вы смотрите на то, чтобы я уничтожил портрет здесь и сейчас? Ведь в наши времена хранить подобные вещи – измена. Другой бы не сделал вам такого предложения. Конечно, это не отменяет предстоящего разговора с капитаном, но вы – к вам у нас не будет никаких претензий. Ну, что думаете?
– Нет, – сразу ответила Мирра и замерла, сама удивленная этим ответом.
О том, что сейчас предложил полковник, она думала каждый день на протяжении последних пяти лет. Изгнать маршала, сбросить его иго – с расстояния, отделявшего замысел от исполнения, этот поступок всегда виделся Мирре чудесным, волшебным освобождением. Теперь она рассматривала его вблизи, и он вдруг перестал быть сказочным. Оказалось, что Мирра, мечтавшая о свободе, в ней не нуждается, и самым важным для себя обладает уже давно. Частью этого важного был портрет, и хотя ненависть оставалась ненавистью, на защиту его она встала мгновенно и бессознательно, ведомая словно бы самим своим существом.
– Нет? – Конкидо поднял бровь. – Но разве вы… Не отвечайте! – прикрикнул он на Мирру, едва та открыла рот. – Вы не знаете себя, а здесь есть человек, который знает! Штрипке!
– Да, господин полковник?
– Ты ведь листал ее секретные файлы?
– Да, господин полковник, и они весьма подробны. Там все: сексуальные пристрастия, вкусы в одежде, свидетельства подруг, показания отца и матери, даже сны…
– Я знаю! – оборвал его Конкидо. – Я в курсе работы нашего ведомства! Но вот что мне непонятно, Штрипке. Исходя из всех наших данных, эта женщина должна с восторгом кричать «да», а между тем она говорит «нет». «Нет», Штрипке! «Нет»! Ты это слышал? Мы что-то упустили? Или кто-то сработал недобросовестно? Я жду.