Эмили все еще оставалась недоступной, хотя я снова отправила ей текстовое сообщение, указав в нем адрес художественной галереи и попросив ее прийти туда сегодня вечером. Как говорится, чем больше нас, тем мы сильнее. Мне не верилось, что она еще сердится на меня так сильно, что не хочет со мной даже разговаривать, но, по-видимому, это была правда.
Полли, с другой стороны, ужасно разволновалась: она неистово прыгала возле меня, когда я дрожащей рукой пыталась нанести макияж перед зеркалом в коридоре. По правде говоря, мне очень хотелось выпить: бутылка водки в кухонном шкафу, казалось, звала меня, но вместо алкоголя я налила себе газированной воды.
– А можно и меня чуть подкрасить? – спросила Полли.
– Нет.
– Почему нет?
– Ты еще маленькая.
– Ну хоть губной помадой! – Она помахала передо мной испорченной Сидом помадой «Шанель». – Джоли мне позволяет.
Удержавшись от сердитого комментария по этому поводу, я лишь коротко ответила:
– Нет.
Нижняя губа Полли задрожала. Я привлекла дочь к себе и обняла ее. Затем прижалась губами к ее пухленькой щечке и пошла на уступки:
– А может, лучше немножко подкрасим тебе лаком ногти?
В общем, мы вышли из дому с опозданием, потому что мне пришлось покрыть каждый из ее маленьких ноготков блестящим лаком и, как следствие, заставить ждать вызванное мной такси не меньше десяти минут.
Расположившись на заднем сиденье, я смотрела, как мимо меня мелькают строения северного Лондона. При этом я сжимала ладошку дочери так сильно, что на свежем лаке ее ногтей остались отпечатки. Я впервые собиралась на выставку Сида после того, как мы стали жить раздельно, и решила, что пробуду там столько времени, сколько уйдет на то, чтобы выпить один бокал любого напитка. Этого вполне хватит Полли для того, чтобы пообщаться с отцом, а затем мы с ней уедем. Завтра – да, завтра – я поразмыслю над новой жизнью. Завтра подумаю над серьезными переменами. Я не могла и дальше жить с этой душераздирающей болью. В последнее время адреналин то и дело сотрясал мое тело в самые неподходящие моменты. Моя жизнь превратилась в какую-то неприглядную мешанину. Полли нуждалась в стабильности и спокойствии, а это здесь и сейчас казалось невозможным.
Мы вышли из такси на улице Пикадилли и пошли пешком по Нью-Бонд-стрит – мимо магазинов «Гуччи» и «Прада» и тех мест, где любит зависать русская мафия. Этот район Лондона представлял собой доступный отнюдь не для всех оазис, где тусовались звезды поп-музыки и прочие современные знаменитости. Вокруг слышались громкие разговоры и смех. Полли разглядывала свое отражение в каждой из витрин с позолоченными рамами. Я чувствовала себя не очень уверенно в туфлях на высоких каблуках – потому что я вообще-то редко носила подобные туфли – и то и дело проверяла телефон в тщетной надежде на то, что Эмили сообщит мне, что она уже в пути.
К тому моменту, когда мы прибыли в галерею, там было уже полным-полно народу. На противоположном тротуаре стояли папарацци, которых наверняка приманили сюда люди Рандольфа. В углу располагалась бригада из программы «Культура» телекомпании Би-би-си. Рандольф стоял в самом центре помещения, облаченный в нечто вроде индийского одеяния «курта» – длинное и белое, облегающее его выпирающий живот. Его нос уже стал красно-коричневым от чрезмерного употребления алкоголя. Увидев Полли, он крикнул: «Ага, малышка, иди сюда, к папе», – и все вокруг него заохали и заахали. Я поморщилась от того, как нарочито он выставлял себя кем-то вроде великодушного гуру и заботливого родственника.
Ко мне подошла его веселая помощница Мисси. Она с извиняющимся видом улыбнулась мне, показав толстые брекеты у себя во рту.
– Так красиво одеты! Можно? – Она протянула руку Полли. – Всего лишь на минуточку. Все сгорают от желания познакомиться с ней.
– Ты не против? – наклонившись, спросила я дочь, но она, даже не оглядываясь, уже устремилась вперед – туда, где ее будут всячески обхаживать.
Я взяла стакан теплого апельсинового сока, отказавшись от предложенного мне испанского вина «Кава», и попыталась слиться с толпой. Выставка была менее шикарной, чем в прошлый раз: даже в мире искусства, похоже, бывают рецессии. Я увидела несколько знакомых лиц, получила несколько воздушных поцелуев и поздоровалась с несколькими людьми, которых я не видела с тех пор, как мы с Сидом стали жить раздельно. При этом я старалась не встречаться ни с кем взглядом надолго, чтобы не мог завязаться обстоятельный разговор. Я просто хотела увидеть новые произведения Сида, забрать Полли и уехать отсюда, но вокруг его небольших картин в этом помещении толпилось столько людей, что было трудно разглядеть издалека, что же на них изображено.