– Все в порядке, Эм, – сказала я. – Иди в комнату.
Эмили замерла в нерешительности. Она стояла, закутавшись в одеяло, с растрепанными волосами и прищуренными глазами.
– Дай нам лишь одну минуту, – прошептала я, очень ласково подталкивая ее в глубину дома.
В конце концов она подчинилась, оставив дверь слегка приоткрытой. Я почувствовала, что Сид вознамерился зайти в дом, и тут же встала между ним и дверью.
– Знаешь, а я тебя больше не боюсь, – сказала я.
– Ты меня никогда не боялась, – вяло ответил он.
Но мы оба знали правду.
– Сид, все закончилось. – Я уверенно выдержала его взгляд. – Ты ушел. Так в чем теперь проблема?
– Я хотел убедиться в том, что с моей дочерью все в порядке.
– У нее все хорошо. Ты и в самом деле хотел в этом убедиться? Ты переживаешь по поводу благополучия Полли, когда где-то развлекаешься с Джоли, так, что ли? Когда ты прохлаждаешься с ней в Париже или когда катаешься на своем дурацком мотоцикле… – У меня уже начало перехватывать дыхание, но я продолжала: – Или на… на последней выставке, на которой вы красовались в хорошо сочетающихся друг с другом нарядах?
Выражение его лица стало таким ошеломленным, что я поняла: я угодила прямо в цель. И я говорила дальше:
– Когда ты находишься в своей новой мастерской, где там она у тебя, или заказываешь краски, или растягиваешь холсты…
– Я сейчас не работаю, – перебил меня он.
– Почему не работаешь?
– Не могу.
Я едва его услышала, потому что он, помрачнев, отвернулся.
– Что значит «не могу»? – не поняла я.
– Я не могу рисовать.
Сид всегда рисовал. Он рисовал, как какой-нибудь демон, рисовал как одержимый, – иногда всю ночь напролет. Ему не всегда нравилась его работа: он частенько ненавидел ее, но она была для него источником жизненной силы. Он прятался в ней от реалий жизни. Без своей работы он был никем и ничем. Насколько я знала, он сделал большую паузу только один раз: после того как брат позвонил ему и сказал, что их мать хочет с ним встретиться. Он тогда не прикасался к кисточкам до самой поездки в Париж, после которой начал создавать самые депрессивные и мрачные произведения в своей жизни – произведения, на которые я не могла даже и смотреть.
– Я не в состоянии работать. Я пытался. Но оно ушло.
– Что ушло?
– Оно. – Он пожал плечами. – Стремление.
– Почему?
– Потому что все, что я делаю сейчас, – это какое-то дерьмо.
Эмили снова открыла дверь.
– Вы что, пробудете на улице всю ночь? – спросила она. – Уже ведь холодно, и из дома через дверь выходит все тепло.
– Так закрой дверь, – резко сказал Сид.
– Дай-ка я над этим поразмыслю. – Она уставилась на него. – А что, если я не буду закрывать дверь? Не буду до тех пор, пока Лори не зайдет в дом.
Я двинулась прочь от Сида. Делать это становилось с каждым разом все легче и легче.
– Я тебе позвоню, – сказала я.
– Не утруждай себя этим, – пробормотала Эмили.
– По поводу Полли.
Я закрыла за собой дверь. Но перед этим я успела увидеть выражение его лица. Выражение, которое чуть не заставило меня вскрикнуть: как у потерявшегося мальчика. Никто другой этого понять бы не смог. Несмотря на всю мою браваду по отношению к Сиду, он дал мне нечто такое, чего не давал никто другой. И чего мне никогда не даст ни один мужчина. Трепетное волнение, за которое я сама себя презирала.
Кто станет заботиться о Сиде сейчас, когда я это делать уже не в состоянии?
Разве можно всегда добиваться того, чтобы все шло правильно? Нет, это немыслимо.
В тот вечер я легла спать в тревожном состоянии, едва удерживаясь от того, чтобы не надавать самой себе пощечин. Я представляла себе, что сказали бы Бев и мои коллеги по этому поводу: «Не будь такой суровой по отношению к себе». А всегда ли вел себя правильно Карл Юнг, отец всех психоаналитиков, придумавший «лечение разговором»? Когда он трахал любовницу, пока его жена возилась с детишками, он очень даже хорошо знал, что – теоретически – он должен хранить супружескую верность. Должен – но не делал этого. «Не говорите “должен”, – поучали гуманисты. – Не давите на самого себя. Говорите “мог бы”».
Я должна была, я должна была, я должна была.
Потому что действительность – это не теория. Действительность – это нечто суровое, нечто такое, от чего никуда не денешься: приходится каждый день принимать жизненно важные решения в условиях, когда ты едва можешь выбрать, из какой крупы сегодня приготовить кашу.
«Почему, черт побери, жизнь так тяжела?» – то и дело слышала я от своих клиентов, бунтующих против своих богов. Я не знаю, что ответил бы им Юнг, но, как большинство из нас, он попросту не мог устоять против того, что помогало ему залечивать раны, наносимые жизнью. В его конкретном случае это был соблазн близости с женщиной, которая давала ему то, чего он не находил дома.