Джек оттолкнул его. Тяжело дыша. Аммиак разъедал горло. Он сплюнул на пол. Поправил телефон.
Туннель погрузился в тишину. Нарушаемая лишь капающей водой и его собственным тяжёлым дыханием. Он оставил оперативников обезвреженными, но живыми. Не было времени. Он двинулся дальше, вглубь лабиринта. За ним тянулся едкий запах химии и эхо собственной борьбы.
Свет монитора бросал зеленоватые блики на её лицо. Подчёркивал глубокие тени под глазами. Пальцы Хлои лихорадочно мелькали над клавиатурой. Стук клавиш сливался в сплошной, нервный гул.
На экране, в правом верхнем углу, мигало красное предупреждение: “АВТОРИЗАЦИЯ ОТОЗВАНА. ДОСТУП БУДЕТ ЗАБЛОКИРОВАН ЧЕРЕЗ 00:00:15”.
Пятнадцать секунд.
Это конец.
Она знала это. Чувствовала это в стерильном воздухе офиса, который вдруг показался ей удушающим. Монотонный гул серверов где-то за стеной казался насмешкой.
Хлоя быстро прокрутила строки кода. Вот он. Последний, критически важный фрагмент данных. Зашифрованный файл. В нём — не просто финансовые отчёты. Это детальный анализ связей ЧВК с руководством российского энергетического гиганта. Сценарии их дальнейших действий после Клайпеды.
Это была бомба. Информационная.
Ей нужно было скинуть её. Куда-нибудь.
Быстро.
Традиционные каналы уже были перехвачены. Или слишком рискованны. Она не могла довериться никому. Никому в этом банке. Никому в этой системе.
В голове мелькнула мысль. Давно забытая. Почти иррациональная.
Она вспомнила старый, полузабытый протокол связи. Тот, что они разработали ещё в CTU, для самых экстремальных ситуаций. Своего рода “мёртвый цифровой ящик”. Сервер, о котором знали только Джек и она. Спрятанный глубоко в сети, без явных привязок. Активация этого протокола требовала от неё отключения всех своих личных файерволов. Полной уязвимости.
Ей было плевать.
Пальцы, несмотря на нервную дрожь, почти сами собой начали вводить последние команды. Строки кода мелькали на экране, словно язык, который понимали только они с Джеком.
Вентилятор ноутбука взвыл, горячий воздух обдал её лицо. Напряжение ощущалось физически. Данные начали передаваться. Медленно. Мучительно.
Индикатор прогресса полз вперёд. Один процент. Два. Три.
Десять.
Взгляд Хлои случайно упал на угол её ноутбука. Там, на потёртом пластике, был наклеен небольшой, мятый стикер. Рисунок, сделанный её племянником. Неуклюже нарисованный “супергерой” с большими очками и развевающейся накидкой.
В этот момент, сквозь всю усталость и цинизм, в глазах Хлои мелькнула неожиданная, почти детская нежность. Затем — горькая решимость. Она делала это не только для Джека. Не только ради правды. Она делала это для этого ребёнка. Для будущего, в котором ещё мог быть какой-то шанс.
Индикатор дошёл до девяносто девяти процентов.
Экран моргнул. Потемнел. Выдал сообщение: “ДОСТУП ЗАБЛОКИРОВАН”.
Она успела. Едва-едва.
Хлоя закрыла ноутбук. С тихим, почти ритуальным щелчком. Она сидела в тишине. Окружённая стерильным, холодным пространством банка, которое теперь казалось угрожающим. Её доступ был заблокирован. Она была одна.
Но она сделала всё, что могла.
Новак стоял посреди своего кабинета. Лицо его налилось нездоровым багровым цветом. На столе перед ним лежали два телефона. Оба звонили одновременно, наперебой. Голубой экран на стене за спиной мигал, показывая тревожные, красные индикаторы на карте Клайпеды.
Его план. Его тщательно выстроенный план “тихого решения”.
Рушился.
Доклады сыпались обрывочным, противоречивым потоком. Накладываясь друг на друга, как волны хаоса: “Диверсия продолжается!”, “Наши активы под угрозой!”, “Бауэр замечен в туннелях!”, “Сбой системы – неконтролируемые последствия!”. Всё это было не просто провалом. Это был обвал. Обвал, который грозил раскрыть причастность ЦРУ к сокрытию ЧВК, к их грязным играм. Его прагматизм. Его готовность жертвовать. Его убеждённость в своей правоте – всё это оборачивалось против него.
Один из телефонов на столе завибрировал. Звонок от сенатора Дэвиса. Новак, обычно невозмутимый, холодный и расчётливый, впервые ощутил, как привычная маска сползает с лица. Он схватил трубку.
— Дэвис! — рявкнул он в телефон. Голос его был низким, но дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Что… что, чёрт возьми, вам нужно?!
— Что мне нужно?! — голос сенатора грохотал из динамика. — Мне нужны, Новак, объяснения! По поводу этого… этого энергетического кризиса! И вашей, вашей, чёрт возьми, некомпетентности! Мне… мне уже звонили из Брюсселя! Мы… мы будем инициировать публичное расследование, Марк! Публичное!
Сенатор угрожал. Не просто его карьере. Это была угроза всей его системе контроля. Всей его тщательно выстроенной вселенной.
Новак швырнул телефонную трубку на стол. С грохотом. Он замер. Его лицо перекосило. Это была не просто ярость. Это был чистый, животный, неприкрытый страх. Страх загнанного в угол зверя.
Он глубоко, прерывисто вздохнул.
Нажал кнопку внутренней связи.
— Ковач! Ко мне. Немедленно.
Через мгновение Аня вошла в кабинет. Её лицо было непроницаемым. Она стояла прямо, ожидая.
— Ковач! — Голос Новака был низким, почти гортанным, но дрожал от ярости, которую он едва сдерживал. — Что… что там происходит?! Эти… эти доклады… они… они не сходятся! Почему… почему Бауэр… он до сих пор… до сих пор на свободе?!
Аня оставалась спокойной. Но в её глазах промелькнуло что-то. Она почувствовала его панику.
— Сэр, мы… мы работаем над этим. Данные… они очень противоречивы. Есть… есть признаки, что ЧВК… они… они действуют не по плану.
Новак резко перебил её. Почти крича, голос сорвался:
— ЧВК?! К чёрту ЧВК! Мне… мне нужен Бауэр! Сейчас! Вы… вы понимаете?! Он… он должен быть остановлен! Любой. Ценой. Ковач! Я… я даю вам прямой приказ! Остановите. Его. Любой. Ценой!
Его правая рука, словно по собственной воле, начала яростно полировать пряжку ремня. Скрежет металла был почти неслышен, но навязчив. Он тёр её с такой силой, будто пытался стереть с неё невидимую грязь.
В его глазах, помимо ярости, читался этот животный страх. Он, человек, который всегда жертвовал пешками ради ферзя, теперь сам был загнан в угол. И его приказ “любой ценой” был не прагматичным решением. Это была отчаянная попытка спасти собственную шкуру. Это противоречило всему, во что он себя убедил. Его иррациональное полирование пряжки стало ещё более интенсивным, почти компульсивным.
Аня Ковач просто кивнула.
— Поняла, сэр.
Она отвернулась. Её спина оставалась напряжённой, неподвижной. Но внутри неё бушевали противоречия. Она видела, что Новак рушится. Что его приказы теперь продиктованы паникой, а не расчётом. И она понимала: её моральный выбор только что стал ещё тяжелее.
Глава 20
Воздух в туннелях был плотным, тяжелым. Каждый вдох отзывался жгучей болью, словно раскаленные угли тлели под ребрами Джека. Металл. Гниль.
Сырость.
Он слышал их. Шаги. Глухие голоса – эхом от стен. Две стороны. Стягиваются. Они загнали его. Тупик.
Его тело ныло. Каждая мышца сводило судорогой, требуя остановиться, просто упасть. Анальгетики давно перестали работать. Но в его голове царила хищная, инстинктивная ясность.
Не логика. Выживание.
Он знал это. Он умел это.
Инстинкт.
Джек прижался к холодной, липкой стене. Тонкие нити паутины касались лица. Капли конденсата. Он почувствовал, как шершавый, ржавый металл трубы, к которой он приник, царапает ладонь. Красноватые следы. Мелкие порезы.
Запах старой ржавчины. И новой крови. В ноздрях жгло.
Мимолетное, почти тошнотворное ощущение: все битвы. Все раны.
Он ненавидел это. Всем своим существом. Но в этой грязной, вонючей темноте, когда тело кричало от боли, а инстинкты брали верх, Джек почувствовал мгновенное, почти пугающее облегчение.