– Да, у меня было несколько таких осколков, когда стало известно о странных убийствах в твоём мире.
– А как узнал?
В отблеске фонаря Вики замечает, каким пристальным он становится, решая, говорить или нет.
– Мне сообщила твоя мать.
– Разве не ты сказал, что она – серафим в той, второй столице? – Слова о том, что Цитадель – всего лишь вторая столица, чудесным образом польстили собеседнику, и Люцифер даже не пытается скрыть свою довольную физиономию.
– Она – серафим и сидит в Совете. Но она в грёбанном шоке от всего происходящего и давно шпионит в пользу сопротивления.
– Моя мать – Северус Снейп, - с задумчивым видом изрекают в ответ.
– Это Ребекка предупредила о нападении на Лимб.
– Убила твоего отца, но спасла тебя и твоих подданных.
– И поплатилась левой кистью.
Деревенея и дрожа, Уокер мгновенно опускает ресницы: ей сложно мыслить категориями, что это не сон, сложно мириться с тем, что дичь, которая доносится из мужских уст, слишком ловко смешана с реальными фактами, чтобы просто взять и не поверить, но мысль о матери с отрезанной рукой кажется такой безумной, что она вдруг понимает – подобный бред даже под экстази не родить, а значит у них, в том небесном мире, и правда дела хуже некуда.
Похлеще Детройта.
Десятка Детройтов.
Что, само по себе, пробитое дно.
– Значит кто-то убивает людей и сжигает рядом с их телами «одежду бога»? Кто? И для чего?
– Не знаю наверняка, - а знал бы, они могли и не встретиться. – Убийства произошли в короткие сроки, это не осталось незамеченным в Цитадели. Мы не можем убивать людей, имеем право только воздействовать на умы, друг друга вы губите сами. В письме твоя мать высказала интересную мысль: совершая ритуальные жертвы, преступник хочет вызволить Шепфамалума.
– Но…
– Не перебивай. – Пальцы мятежно вдавились в её соски́, заставляя поплыть. – Иначе я найду, чем заткнуть тебе рот, Непризнанная. – Голос у него, будто прокуренный, и от этой хриплости колени у Виктории ватные. – Ты, сама того не зная, дополнила идею своей матери, сказав, что это похоже на десять заповедей.
– А ты их не знал! – Художница обличающе ткнула в него пальцем. – Значит они от и до выдуманы людьми.
– Верно, но люди верят в них и поклоняются своему богу через это собрание сочинений, - он замедлился, тяжко вздохнул и выпустил грудь из своих ладоней. – Если продолжу, мы не поговорим.
– Угу, - «Да он – зверь. Машина для оргазмов», - пронеслось на периферии сознания.
– В первом указе Мальбонте была обнародована правда – ваш мир создал Шепфамалум. А значит любая форма поклонения, любая религия здесь, на Земле, адресуются ему. И тот, кто взял на себя роль меча Господнего, взывает к его справедливости.
– Но он несправедлив, он просто маньяк, забирающий жизни!
– Что ж, это очень в духе Шепфамалума. Каков божок, такова и справедливость.
– Зачем убийце растворитель?
– Это совсем просто: он стирает следы демонического огня.
– Разве огонь не должен был прожечь ковёр или полы?
Вместо ответа Люций щёлкнул пальцами, создавая сияющий шар на ладони, и выпустил тот в воздух под живописное, уокерское изумление.
– Ну что, прожигает?
– А ты… - у неё горло свело от возмутительности этого мужчины. – ТЫ НЕ МОГ СРАЗУ ТАКОЕ ПОКАЗАТЬ, ЧТОБ Я НЕ СОМНЕВАЛАСЬ, ЧТО НЕ СЛЕТЕЛА С КАТУШЕК?!
– Просто признай, мой член куда убедительнее. – Демон беззлобно толкнул её в бок.
– Сейчас. Подожди. – Она часто задышала, наблюдая, как лениво пламя скользит по комнате и исчезает, погаснув. – Выходит, он жёг смолу в воздухе, но что-то где-то накапало, и убийца подтёр следы. Тогда у меня не сходится: он не думает о свидетелях, не скрывает лица, но замывает пол и стены «Мистером Проппером»?
– Ему плевать, какие выводы сделают полицейские. Плевать, что подумают на Земле. Ему всё равно, если твои коллеги его схватят, он возьмёт и сразу испарится. Единственное, что его волнует, что о преступлениях могут узнать на Небесах. Поэтому убивать надо быстро, не растягивая ритуал на несколько людских месяцев, но стараться сохранить своё бессмертное вмешательство втайне. Не от вас. А от нас.
– Почему ты?
– Почему я что? – «Смит» не понял вопроса.
– Почему именно ты взялся расследовать его нарушения? Ты вне системы, верно? – Не дожидаясь ответа, Виктория кивает себе сама, - верно. Никто тебя не попросит, тем более – не прикажет. Скорее всего у тебя огромная куча дел, связанных с тем, чтобы освободить свою часть мира и свой народ. Так почему именно ты находишься сейчас здесь, в этой квартире, в этой комнате?
– А ты не рада? – Он чувствует себя погребённым заживо, потому что внятного ответа у Люцифера нет: ну не говорить же ей, что он почти уверен, это либо сам Маль, либо кто-то из его приближённых, которых по пальцам одной руки посчитать можно, хотя у сатанинского отпрыска ноль доказательств, только чуйка.
– Я-то рада, - Виктория – сама проницательность, - однако что-то тут не сходится, если ты грешишь на Мальбонте и ровно поэтому спустился сам.
– Что не сходится?
– Смотри, Шепфамалум – такой киношный злодей, всравшийся тёмный бог, который сидел в таком же тёмном царстве-государстве, не способный выбраться к свету. Разве, освободи его Маль сейчас, тот не захочет в первую очередь отомстить блудному пасынку?
– Сидел в тёмном царстве-государстве? – Вопрос мужчина пропускает, не расслышав и полностью концентрируясь на своих пятках, в которые словно иглы вдавили. Узнаваемое ощущение – ты что-то нащупал.
– Ну да, ты же сам рассказал, что…
– Непризнанная, я не говорил, где Шепфамалум находился до своего монументального плена. – Пальцами он приподнимает её подбородок и внимательно смотрит, - и я знать не знаю, где его обитель, как она выглядит и что из себя представляет. Никто не знает.
– Тогда откуда у меня эта мысль?
– Потому что ты – единственная, кто был там, кроме Мальбонте. – Неудобная героиня, мешавшая почивать на лаврах, от того и списанная в утиль. – Что ещё ты помнишь?
– Не знаю, - она дёрнула лицом, освобождаясь от цепкой ладони, - я не уверена. Много тьмы и единственная «лампочка», как прореха в небе. Когда я оказываюсь около неё, тот, кто меня преследует, терпит поражение. Он не может выйти на свет.
– Уокер, - Люций звучит сипло, вдруг понимая, что все догадки, домыслы и чутьё его не подвели, - преступник не пытается освободить Шепфамалума. Он пытается его убить.
В качестве заключительного штриха этого полотна в коридорной тиши тут же каркает дверной звонок.
– Ты кого-то ждёшь? – Мужские радужки становятся алыми, гневными и сияющими.
– Нет. Точно нет.
– Херóво.
***
В 1960-м году население Детройта составляло почти два миллиона человек, среди которых было двадцать девять процентов чернокожих, а остальные семьдесят – белые. На сегодняшний день, если судить по последней переписи, в Детройте проживает всего семьсот тысяч человек, из них восемьдесят четыре процента – это чёрные.
Айк Бадди родился и вырос в Детройте, как выросли его отец, дед и прадед и не выросло два брата. Младшего убили в одной из заброшек, когда тому едва стукнуло двенадцать, потому что оказался не в том месте не в то время. Судьба старшего брата по имени Оушен ещё прозаичнее – он сторчался. Сначала попал в одну из банд, потом стал диллером, загремел в тюрьму для малолетних, сумел выйти по УДО, но к тому моменту так плотно сидел на мете, что его смерть была лишь вопросом времени.
Оушену Бадди хватило трёх зимних месяцев.
Мать – крупную, хлебосольную женщину того простоватого вида, про который говорят «мамми нигга», похороны двух сыновей довели до последнего оплота отчаяния, откуда она уже не вернулась. Пребывая стремительно худеющим телом в Детройте, рассудком родительница находилась в мире радужных пони, а врачи спецклиники лишь руками разводили – это её зона комфорта, ей хорошо в ракушке, которую Астория сама себе напридумывала.