Наевшись, я тоже прилёг отдыхать, но не прошло и пары минут, как громкий стук подкованных копыт заставил перекатиться на живот и затаиться. В стороне, но всё же достаточно близко, промчались трое всадников на лошадях. Я рассмотрел немецкие каски и немецкие же автоматы. Ещё один отряд зачистки? Едва всадники промчались, я растолкал Хугеля и тоже «забрался в седло», велев идти по их следам.
— Слушай, черепаха, а может, отпустишь меня? — он повернул голову в профиль и хитро подмигнул.
— Бредишь, что ли?
— Нет, ты сам посуди: сейчас уже ночь, а всадникам и их лошадям надо отдыхать. Они не успели бы уехать далеко. До утра ты уж точно и сам до них доберёшься. Ну, зачем я тебе, а? Ты же у нас хитрая ящерка. Украдёшь лошадь и езжай себе дальше верхом, раз уж так понравилось кататься. А я пойду своей дорогой.
— Ты ещё мне нужен. — Я не собираюсь ничего ему объяснять.
— Значит, мне тебя никак не уговорить? А что, если я тебе заплачу?
Это как будто заинтересовало. Чисто теоретически.
— Даже не представляю, что ты можешь предложить.
— Ну...
Он провёл кончиком языка по губам.
— Трахали б тебя Пожиратели, ефрейтор! У тебя ведь дети есть!
— Они не мои.
— Приёмные?
— Да.
Я-то видел его паспорт. И графу «Семья» в нём. Он из числа этих, нетрадиционных. А с первого взгляда и не скажешь... Почему-то казалось, что такие воевать не могут...
— И как же ты будешь своей семье в глаза смотреть?
— Ну, как-нибудь буду. Тем более, они едва ли узнают. А вот если наши увидят, что я тебе помогаю, меня под трибунал отправят. Или даже убьют на месте. Ничего слушать не станут. «Сотрудничество с врагом», и всё тут. Так что, ящер? Договорились?
Конечно, никакая «плата» мне от него не нужна — я хочу только вернуться в Легион, и Хугель будет до последнего исполнять мои приказы. Вот будь он женщиной, я бы мог передумать, а так... Нет, не стану врать: нашлась во мне крошечная демоническая, беспринципная частица, которая стала подзуживать: «Брах, а если эти всадники тебя убьют? Так и не узнаешь, как пользоваться нетхами и как это приятно! Соглашайся, пока не поздно!«. Казалось бы, никто не увидит, так что чего уж упрямствовать? Но я представил — просто представил — как буду выглядеть со стороны, и мне стало стыдно. Не перед кем-то посторонним, не перед Какой-То Высшей Силой — перед собой.
— Пожалуй, ефрейтор, я вспомню о своём обещании безо всякой платы. — Я опустил ногу, опёршись на неё, но не убрал руку с ножом от горла пленника.
— Серьёзно? Освободишь меня?
Мощное движение и лизнувшая кожу полоска оксидированной стали заставили его горло раскрыться, обнажив трахею. Удивлённо распахнув глаза, он упал на колени; в его смертельной ране заклокотала кровь.
— Смерть освобождает.
Совесть не мучила меня. С чего бы? Во-первых, я не сказал, что оставлю Хугелю жизнь. Я сказал, что он получит свободу. Или мёртвые не свободны? Во-вторых, я не мог его отпустить, потому что он меня выдал бы первому же попавшемуся на пути вооружённому немцу. А вооружённые немцы в немецком фронтовом тылу, я полагаю, везде. Хугель мог бы до этого додуматься. Как же всё-таки отупляет жажда жизни... Может заставить соображать, но пленник всеми силами ухватился за обещание свободы, забыв, что её можно получить разными способами, и не догадавшись, что из всех этих способов я выберу тот, что выгоден только мне. И, наконец, в-третьих, в-главных: ради какого Пожирателя я вообще ищу себе логических оправданий? Кто-нибудь ещё более бессовестный и вовсе поступил бы так: сначала принял бы «плату», затем побил Хугеля, заставил тащить на себе дальше и только потом убил бы. Пусть землянин скажет спасибо за то, что я просто перерезал ему глотку.
Правда, какое-то время было совестно за его дочку. Брак, будь он гетеро — или гомосексуальным — это ведь, с точки зрения общества, просто способ воспитания потомства и подготовки следующего поколения к жизни в этом обществе. К такой жизни, что будет полезна обществу. Вроде бы все в выигрыше: голубки имеют законную возможность быть вместе, а брошенные приютные детишки получают каких-никаких, но всё же родителей... Но, если на этой планете однополая семья равна традиционной, почему за дочку Хугеля я должен стыдиться сильнее, чем за дочек и сыновей других немцев, павших от моей руки? Почему я вообще должен стыдиться за каких-то незнакомых мне детей? Никто не просил их родителей предавать нас. Я тут просто пытаюсь выжить, а теперь ещё и должен себя в этом винить? Да и вообще, о чём речь? Однополые семьи, кешот! Как... как это вообще может быть?